Зельда


Зельда

Переводы Мири Яниковой

* * *

Ведь любая лилия —
остров мира
и покоя в тихой ночи,

в каждой лилии
птица живет из сапфира,
что зовется —
«перекуют мечи…»

И так близко сиянье,
так запах манит,
так тиха
застывшая листьев речь,

вот он, остров, —
лишь лодку возьми в тумане,
чтобы море огня пересечь.

* * *

Когда умру
и стану сущностью иною, —
отторгнется Кармель,
невидимый доселе —

тот сгусток счастья из цветов
и туч, и хвои,
вошедших в плоть, —
от уходящего к прибою
бульвара с соснами
на видимом Кармеле.

От смертного ль во мне –
слияние с зарею?
А запах моря?
А туманы в вышине?

А миг, когда и здесь,
над этою горою,
неотвратимо, —
все равно меня накроет
Йерусалима взор –
от смертного ль во мне?

* * *

У Луны на устах — Тора́.
Цикламен, анемон, гора —
все с восторгом Луне внимают.
Только девочка эта рыдает.

Не услышит ее анемон —
анемон в Тору́ погружен,
анемон пылает, как стих.
Не услышит ее цикламен –
он дрожит, будто взятый в плен
этой тайной, что он постиг.
Не услышит ее гора,
в горних мыслях —
только Тора́…

Но и ветер пришел
ароматный, на крыльях паря, —
поклониться надежде
и в сердце запеть и взлететь,
восхититься,
уплыть за моря…

Пир

На этот пир
все миры придут,
за миром — мир,
факелы зажгут,
во дворце тела,
где праздничная суета,
в замке, распахнувшем свои врата
солнцу,
боли,
сумасшедшему бытию,
в царстве,
заключившем союз
под голоса
скрипок желанья
с чудом
и с океаном,
в этом храме
нежности вечной,
что изваяна
во тьме
растаявшего мгновенья.

В глубинах Творения

Есть в глубинах Творения
странный свет,
что одним только змеям
виден во тьме,
лишь одним только змеям —
странный свет,
что в венце разбойного дара мерцает
человека с рыжими волосами.

* * *

Есть у каждого имя,
что дал ему Бог,
и то, что дали отец и мать.

Есть у каждого имя,
что дала ему стать
и улыбка, и то, что дали покровы.

Есть у каждого имя,
что дали вершины,
и то, что дали ограды,

есть у каждого имя,
что дали созвездья,
и то, что дали соседи.

Есть у каждого имя,
что дали грехи
и дали его желанья.

Есть у каждого имя,
что дали враги,
и то, что дала любовь.

Есть у каждого имя,
что праздники дали,
и то, что дала работа.

Есть у каждого имя,
что дало ему время,
и то, что дала слепота.

Есть у каждого имя,
что дало ему море,
и то, что дала ему смерть.

* * *

Тем странным вечером
кто-то задал вопрос:
можно ли изменить прошлое?
И болезненная женщина
ответила мрачно:
прошлое — это не украшение,
запертое в хрустальном ящике,
и не змея,
в банке заспиртованная,
прошлое движется
внутри настоящего,
и когда настоящее тонет,
вместе с ним тонет и прошлое,
когда прошлое смотрит ввысь,
то поднимается вся жизнь,
также и далекая прошлая жизнь.

Но одинокий человек пробормотал:
ведь когда-то в мире Авраам обитал,
тот, который и нити не взял
от его породившей души.

Река, текущая к морю

Я увидела дом в цветущем саду и открыла ворота.
Слава Богу, что ты пришла, — мне юноша молвил, —
девятьсот девяносто девять в душе моей темных комнат,
и всего лишь одна сияет. Но ты бесстрашна,
ты войдешь в пещеру безумья, зажжешь в ней свечи.
Не входи! — закричала кровь моя, — не входи!
Перекошенной и закопченной ты выйдешь оттуда,
и сбежит от тебя любовь.
И я отступила.
Но я знала в своем отступлении: нету звезды,
нету острова, нету облака — на котором будешь цветком,
будешь ты мотыльком, будешь ты свободным. Ведь мы — трясина,
мы — усталость, мы — плач, мы — рабы.
Потому что и я, и ты, — мы одна река,
и течет она к морю, и нет таких ножниц,
что отрежут волну от волны.

* * *

Говорило
пламя кипарису:
в час, когда я вижу —
ты стоишь, спокоен,
строен, неподвижен,
гордостью наполнен,
в этот час всегда я
гнева преисполнено:
как же без движенья
все прожить невзгоды —
без воображенья,
без глотка свободы,
без глотка безумья,
в древней мрачной гордости?
Только дай спалить мне
все сезоны года,
и твою зависимость
эту без исхода
от дождя и бури,
от земли и ветра…
Дерево молчало,
ведь ему известно:
есть в нем дух безумья,
есть в нем дух свободы,
и воображенья в нем
тоже не измерить.
Пламя не поймет его,
пламя не поверит…

У моря

Когда золотую рыбку
я выпустила на волю,
тогда море с своей улыбкою
приняло меня в сердце вольное,
приняло меня в сердце зыбкое.
И запели мы вместе,
море пело рядом со мною:
разве душе суждено умереть,
разве сладила бы смерть
с этой живой волною?
Так говорило море
о душе своей грозной,
и я так говорила
о душе своей грустной.

* * *

Я стояла
В Иерусалиме,
на облаке висящем,
на кладбище, среди плача,
рядом с погнутым деревом,
вместе со всеми.
Вдали — очертания гор
и башня.
Ведь вас же нет! —
нам смерть вещала.
Ведь тебя же нет! —
ко мне смерть обращалась.

Я стояла внутри Иерусалима,
среди солнечных пятен,
улыбаясь, как невеста
в поле
рядом с тонким зеленым стеблем.

Зачем ты боялась меня вчера под дождем? —
смерть меня спрашивала.
Ведь я же сестра твоя,
тихая, старшая…

* * *

Утешители входят
на внешний двор
и стоят у ворот,
и к долине скорби
обращены,
и клубится, клубится
ужас возле них.
Лишь стоять у ворот
утешители могут,
и бесконечно моя душа
отделена от плача.
Так и назначено.

Сотворивший ночи и ветер,
ведь против Тебя
этот плач безмерный.
Не удаляйся,
не встанут преградой
световых лет миллионы
меж Тобою и Йовом.

Пока жив был царь

Пока жив был царь —
внутри дома
царской дочери честь
обитала.
А сейчас все, что было в доме,
вдруг осколками стало.

Пока жив был царь —
скромность здесь была,
был здесь праздник,
и Суббота лилиями цвела,
а сейчас она — будто рана.

Пока жив был царь —
мысли сердца, как птицы, летели
и вечернего ждали покоя.
А сейчас — мои корни лежат перед всеми,
и люди по ним проходят.

* * *

Когда ты был здесь,
взор карих глаз меня хранил,
и вдруг соприкасались мысли
концами крыл.

Когда ты был со мной,
среди всех перемен
были основы старых стен,
что делились с нами
легендами невзначай,
когда вечерами
мы пили чай.

А сейчас стены не защищают,
они закрылись в своем молчаньи
и не сберегут от паденья во тьме,
сейчас стены — известка, цемент,
сейчас они — чужая основа,
как и смерть, они безответны снова.

* * *

Очень древняя песнь
меня к жизни подняла,
голосами ангелов
малодушье прогнала,

песнь поколенья,
что давно замолчало,
меня к жизни подняла.

Остров

По земле я ступаю,
как по телу живому,
как те спасшиеся, что стояли
на спине у кита,
потому что не знали,
что находится перед ними.

Я ступаю по пеплу,
под ним шепчет вода,
и под ним шепчут корни
и шепчут металлы.

Этот шум заполняет мне слух
и сердце кружит,
воздух движется и поет,
и взрываются звезды.

И только лишь мысли о Боге —
остров в водовороте.

* * *

Моя жизнь связана нитью с твоею,
все любимые праздники,
все сезоны,
с ароматом цветов
и с плодами, с ветвями, с ветрами,
и с туманами, с первым дождем,
и со снегом внезапным
и с росою, —
связаны нитью желанья.
Я и ты и суббота.
Я и ты,
наша жизнь в других воплощеньях.
Я и ты и обман.
И страх. И разрыв. Я и ты.
И Создатель безбрежных небес.
Я и ты
и загадка.
Я и ты
и смерть.

* * *

Ты душу свою скрыл от меня,
я больше не полноводный
берега заливший ручей.

Душа от мелодии отключена,
без солнца, луны,
без свечей.

Ты душу свою скрыл от меня,
и высох тогда весь хлеб,
и крошками стал на столе.

* * *

Я лежу в своем доме,
а море — далеко, далеко
ходит в ночной тишине.
Не причиняйте боли,
оставьте света немного
во мне.

Дружба

Роза с желтыми лепестками
пересекла свой страх расстоянья
между своею сутью растенья
и сутью крови моей.
Стала она мне сердечным другом,
роза, мягкая, будто бархат,
и внутри, у меня в душе,
с нею стихи мы сочиняем,
во доме печали
и в пустоте
вместе с нею мечтаем.
Роза с желтыми лепесткам
слезы мои стирает.

* * *

Моя ли тоска преобразилась
в черную розу, что дал ты во сне,
иль твоя тоска
в виде цветка
из скрытого мира проникла ко мне.
И почему я взять пожелала
серьги златые из рук твоих,
я никогда так не поступала,
пока ты был в мире живых.

Волшебная птица

Когда слабое тело
исчезнуть боится
и с душою предсмертным
делится страхом,
повседневности древо,
покрытое прахом,
зеленеет вдруг и ветвится.
Это запах конца
вызывает цветенье.
На вершине —
птицы волшебной пенье.

* * *

Смерть зашла,
и душа отделяется
с трепетом
от надежд и материи.

От тела
и от крови
душа отрывается.
И все,
все
тонет.

Тонкое зрение
уподобляет тебя
ледяному морю,
и все роскошь его чудесная,
все, все
тонет.

Кончается игра огня,
света
и времени
и нет ни одной перегородки
между душою и пустотой.
Никаких страстей,
никаких оттенков.
Кончился мир.

* * *

Я изгнала из сердца
все слова,
день обернулся,
и мама уснула,
и мама проспит
до прихода
Мессии.

Досуг

Мы имели сокровищницу досуга,
тонкого, будто утренний воздух,
досуга для сказок,
досуга для слез,
досуга для праздников и поцелуев,
досуга для бабушки, мамы и тети,
удобно сидящих
в сияющей лодке,
спокойно плывущих
на лодке покоя
вместе со звездами
и луною.

Из песен детства

Бабочкой я была
легкокрылой,
непостоянной,
той, что царила.
Ушли далеко
те годы детства,
искали легкости,
корни моря задели.

Мои мама и папа
плачут у моря.

Зачем же плакать?
Откуда горе?
Колесница к Богу —
дно морское.

* * *

В его глазах пели
райские птицы,
и золотые перья
падали на страницы,

но в детстве считала я непреклонно:
ему не подходит смех,
не подходит смех его бороде,
не подходит смех человеку закона,
отцу не подходит смех.

В вечер Судного дня

В вечер Судного дня
мы уплыли
от завершений к началам,
в вечер Судного дня
у нас было начало времен
в тишине островов,
озаряющих море
свечами,
накануне всего
в свое сердце ты принял меня,
перед тем как уйти на молитву,
стать одним из общины в чертоге,
стать одним из деревьев в лесу.

* * *

Эта беседа отчаянная
между женщиной, смятой печалью,
и солнцем в высоте,
на тонком дрожащем наречье
световых лучей,
в тайне радужных оттенков.
И когда она глаза закрывает,
ее оранжевый вал накрывает,
павлиньи перья перекрывая,
что нарисовал эфир,
и глаза усталые закрывает,
и темное море покрывает
весь ее мир.

* * *

Я просыпаюсь —
и дом освещен,
но одна я в доме,
и горе в нем.
Но ведь солнце смеется
день за днем,
и гора на рассвете
горит огнем.
И вся красота
застряла ножом
в сердце моем.

* * *

Если душа лишена желаний,
как роза —
достигни сердца вещей
одним прыжком.

Если душа лишена желаний,
как роза —
приди ко вратам
правды.

Если душа лишена желаний,
как роза —
перенесет
рабби Лейб Сара
тебя к блеску молний
и водопадам.

Если душа лишена желаний,
как роза —
не утони в темноте
до самого корня,
не дай затянуть себя бездне
до самой внутренней сути.

* * *

Ты молчишь из скрытого мира,
все собою гора поглотила,
все места, где ходил ты живой,
я покрываю твое молчанье
их буквами и голосами.

Я покрываю небытие
птицей,
что прилетает ко мне напиться,
а также змеей, да, змеей.

Нету на свете вещи единой,
что я свечою не осветила
от страха,
что вдруг перепутаю я
живую воду — и воду из ям.

* * *

Той звездной ночью
мое детство искало Создателя,
проплыли годы,
как бурные воды,
и никакое невзгоды,
никакая личность
позабыть меня не заставят
просторы, от всех просторов отличные.

Оранжевая бабочка

Когда оранжевая бабочка
прокладывает путь
в реке красок и запахов
к похожему на нее цветку
и к нему прилипает,
так, как будто бы он —
звезда ее тайной сути, —
надежда,
бурная и безрассудная,
все сердца пробуждает.

И когда она его покидает
и красиво парит
над ветвями вершин усталыми
и исчезает в пространстве,
просыпается в мире
одиночества миг,
душа в бесконечности тает.

* * *

Первый дождь,
тысячи капель свежести
без знака Каина.
И больше скорбь
не нашепчет душе:
это я — царица,
и больше не скажет:
это я властвую тут.
Каждая капля —
это связь
между мной и всеми вещами,
связь
между мною и миром.
И когда ночь
поднимает бездну,
поднимает бездна
поля и сады.

* * *

Всю ночь я прорыдала:
Создатель Вселенной Всесильный,
может, смерть бывает такая,
как цветок, — смерть без насилия.
Всю ночь я умоляла:
пусть даже я прах под ногами,
но дай мне хотя бы покоя
при взгляде в неба высоты,
при этом последнем взгляде
прощания с их красою.

Размышляла всю ночь я в постели:
столько сущностей в моем теле,
столько в нем рассказов и речи,
и надо зажечь мне свечи,
и надо на них посмотреть,
пока не пришла моя смерть.

* * *

Зажгите свечи.
Выпейте вина.
Суббота очень тихо сорвала
цветок спустившийся заката.
Суббота очень медленно спустилась,
цветок небесный принесла в руках,
но как она его взрастит,
цветок огромный и ярчайший,
в ослепшем, сузившемся сердце?
Как ангельский цветок взойдет
в беспутном сердце сумасшедшем?
Как расцветет цветок бессмертья
средь поколения рабов,
средь разрушенья,
средь поколения рабов,
и среди смерти?
Зажгите свечи!
Выпейте вина!
Суббота сходит, вот она близка,
она несет цветок,
в ее руках —
садящееся солнце…

* * *

Даже оливковые деревья
мягкую тишину забыли
и с ветрами улетели
на тонких розовых крыльях.
Мое окно раскрыто
к иерусалимским горам, серым, как вечер,
серебристыми реками воздух подсвечен,
они мне душу омыли.
И они причитали:
его взглядов врата
замкнуты перед тобою,
но много открытых ворот осталось,
также и в белом море.

* * *

Говорит душа:
реальность скрывает море.
Говорят мне чувства:
реальность — в океане остров.
Говорит душа:
реальность стеной окружает.
Говорят мне чувства:
реальность
окном в темноте сияет,
что открыто внутрь души.
И всегда, всегда говорила бездна:
реальность — как лев,
что рычит в пустоте:
существует,
существует!

* * *

Пьяная, взбалмошная,
кровоточащая воля,
навязавшая себя
судьбам и тайнам мира,
вспыхнет в сердце
моего поколения.
Она свободный и праздничный воздух
сожмет в неумолимой длани.
Солнце и бездны — будто бы скот
на ее полях.

Странно быть женщиной,
слабой, простой и домашней,
в поколении силы,
в поколенье насилья,
быть усталой, стеснительной,
в окруженье холодном,
в окруженье торговцев,
в окруженье, в котором
Орион, и Луна и Плеяды — огни
от рекламы, значки на погонах.
И шагать по улице затемненной,
шагать, тихонько себе размышляя,
в ароматном персике трогать Китай,
наблюдать Париж в кинотеатре,
а они в это время летят вокруг света
а они летят среди звезд.
Быть среди напавших,
среди покоренных,
когда смущено любое созданье,
испугано, одиноко.

Странно быть среди
облаков враждебных,
когда сердце стремится
к тремстам десяти мирам.

* * *

Смерть заберет
различье чудесное
меж водой и огнем,
и ушлет его в бездну.

На все имена
возляжет молчание,
что человеком
даны изначально
и зверю в поле,
и птице в небе,
и те, что даны
закатному небу,
пространствам глубоким
и тайнам,
скрытым от ока.

На каждое слово —
молчанье немое.
Как трудно расстаться
с именем вещи, —
не проще,
чем с вещью самою.

Знающий тайны, пойми,
о чем попрошу я
в последний миг.

Реклама