«СОЛЬВЕЙГ, УШЕДШАЯ В ЗЕМЛЮ ПАЛЬМ»

Рахель и Михаэль

Мири Яникова

(Все стихи, приведенные в этом тексте, за исключением самого последнего, переведенного с иврита автором этой статьи Мири Яниковой, написаны поэтессой Рахелью в 1913-1918 году НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ).

В 1913 году Хана Майзель, агроном, учительница Рахели в женской сельскохозяйственной школе на Кинерете, предлагает ей поехать в Францию, чтобы выучиться на агронома в Тулузском университете.

Там она знакомится с Михаэлем Бернштейном. Там она заводит тетрадку со своими русскоязычными стихами, получившую впоследствии название «Русская тетрадь Рахели».

Помнишь, как ветер гнал воду канала,
морщил шутливо лазурную гладь,
помнишь, как солнышко в прятки играло,
выглянет, спрячется, глянет опять?

Воздух прозрачный, простор необъятный,
как ненасытно дышала им грудь!
Час этот ласковый, час невозвратный
ты не забудь!

Бернштейн был евреем из российской глубинки, из города Лю́бань. Он приехал в Тулузу, чтобы изучать физику в университете. К тому времени он уже обладал глубоким гуманитарным образованием, прекрасно знал европейскую литературу и увлек ею Рахель, которая выросла в основном на русской культуре.

Они были вместе два года. Одновременно закончили университет.

Сидеть на красном диване
в полуденный мирный час,
и речь вести о Poland-е,
о музыке, Канте и Вас.

Играть искусным сплетеньем
туманно-красивых фраз,
следить за их отраженьем
в загадке лукавых глаз.

На юге, я знаю заранее,
взгрустну о прошлом подчас,
и вспомню о красном диване,
о музыке, Канте и Вас…

В Израиле, в архиве Рабочей партии, сохранились все письма Михаэля к Рахели. Его же писем к нему у нас нет. Они затеряны где-то в северных снегах. Зато в том же самом израильском архиве была найдена эта тетрадь Рахели с черновиками стихов, часть из которых она, очевидно, переписывала начисто в письма, которые посылала Михаэлю. Всего в этой тетрадке 29 стихотворений. Все они написаны Рахелью на русском языке до 1919 года. Вернувшись в Эрец Исраэль, она прекратила писать по-русски.

Обоих нас влекут неведомые страны,
и синий дали зов тревожит наши сны.
В лазурь чужих небес, в чужих вершин туманы,
в простор чужих степей мы оба влюблены.

И нам отрадно знать, и радостно нам верить,
что неизменно нов и странен жизни лик.
О, все моря исплыть, все рубежи измерить,
от всех путей устать — ведь Божий мир велик.

Рахель и Михаэль собирались пожениться, и встал вопрос о том, где они буду жить…

Михаэль не хотел ехать в Палестину. Сионизм был ему чужд. Он предлагал Рахели вернуться в Россию, или, если она захочет, выбрать в качестве страны для проживания Италию или Францию. Но для Рахели вопрос, где она хочет жить, вообще не стоял. Она хотела жить только в одном месте: в Эрец Исраэль, лучше всего – на берегу Кинерета.

Михаэль колебался. И они расстались.

Вы ушли так враждебно-молча из жизни моей,
но покорное сердце простило.
Завертелись колеса чувств в глубине привычных колей,
все опять, как и было.

Но осталась в душе и живет, растет, затаясь,
как озимые в снежном покрове,
грусть о взгляде прощальном когда-то ласковых глаз,
о несказанном слове.

В 1915 году они оба оказались в России. Михаэль вернулся в свой родительский дом в Лю́бань, а Рахель, которая из-за Первой Мировой войны, будучи все еще российской поданной, не смогла возвратиться в Палестину, поехала тем временем к своим родным, жившим по всем огромным просторам от Кременчуга до Вятки. У нее было одиннадцать братьев и сестер. В течение четырех лет, до 1919 года, она успела посетить всех тех из них, кто жил на территории России и Украины. Все это время шла ее переписка с Михаэлем. Они все еще собирались встретиться, и все еще строили планы на совместную жизнь.

Помнишь? В поле несжатом
звонкий ветер весенний,
словно благостный вестник
из далекой земли.

От вечерних деревьев
темно-синие тени
по меже и по ниве,
разметавшись, легли.

Огоньки городские
замигали за валом,
опоясали, сжали
чуть туманный простор.

И нежданно и грустно
зазвучал на Каналом
славословящий вечер
лягушечий хор.

В 1919 году Рахель вернулась в Эрец Исраэль на знаменитом пароходе «Руслан». В это время она уже была больна туберкулезом, подхваченным во время ее скитаний, скорее всего, тогда, когда она в 1916 году работала воспитательницей в приюте для еврейских сирот в Бердянске. Вернувшись домой, она жила в киббуце Дгания, затем в Иерусалиме. Последние шесть лет жизни, до самой своей смерти в 1931 году, она провела в Тель-Авиве. Именно за эти шесть лет она стала национальной поэтессой. Ее стихи еженедельно публиковались в пятничном литературном приложении к газете «Давар».

В своих письмах к Михаэлю она, видимо, так никогда и не сообщила ему о своей болезни. По некоторым из его писем видно недоумение, которое он испытывал, узнавая от нее о том, что ей скучно, что она в депрессии. Ему стало известно о ее болезни довольно поздно, от их общей знакомой. После того, как в одном из последних писем он выразил ей недоумение, почему она не сообщила ему о том, что больна, она прервала переписку.

Как тихи дни, как мирны дни,
как крепко сердце спит,
молчат вечерние огни,
и даль не ворожит.

Былые грезы, точно сон,
привидевшийся раз…
А явь — лазурные небосклон
да ласка милых глаз.

Следы Михаэля Бернштейна были найдены в советских архивах. Известно, что он был школьным учителем в Ленинграде, что написал учебник физики, что был еще жив в 1975 году — в возрасте 85 лет, что его жену звали Рая… Этим же именем он когда-то, в Тулузе и затем в своих письмах, называл и Рахель, поскольку это было и ее детское имя.

Вот такие стихи она ему писала:

Тайных сердечных письмен ты не прочтешь никогда.
Из начертала любовь, их зачеркнула вражда.
Ты не прочтешь никогда, нет, не сумеешь прочесть,
ты не услышишь вовек сердца невнятную весть.

Жду я в покойной тоске, жду и молчу, и молчу,
я ведь помочь не хочу, я подсказать не хочу.
О, неужели вовек кручи сердечных вершин,
о, неужели же ты не одолеешь один?

Пытались ли они встретиться в те годы, когда оба находились на территории огромной, холодной страны, охваченной войной, затем революцией, и затем опять войной? Из писем Михаэля мы узнаем о его попытках вырваться к ней. Но, видимо, это было очень сложно. Он простужался и болел, и его родители болели. А перемещение в поездах по территории России в те времена было сопряжено с трудностями, которые и здоровым людям были почти не по силам.

Однажды он написал ей, что добрался до железнодорожного вокзала, с целью отправиться к ней. Сесть на поезд ему не удалось, и он вернулся домой…

Они так и не встретились.

Их переписка длилась в общей сложности восемь лет. Последнее письмо от Михаэля Бернштейна Рахель получила в Иерусалиме в 1923 году.

Уйти от прошлого. Разбить его скрижали,
его вериги растоптать в пыли,
свои направить корабли
в иные и неведомые дали.

Но если б знать, что к мертвым нет возврата,
что, ранив душу горечью утрат,
не оглянусь с тоской назад,
и память прошлого не будет свята.

Из писем Михаэля:

«Только подумать, что это было всего год назад. Как бы я хотел увидеть тебя вновь и заглянуть в твои голубые глаза!»

«Среди будней моей жизни есть праздник, который я могу создать для себя своими силами. Праздник — это ты».

«Ты сказка моей жизни, дышащая, живая, ты радость моей жизни».

«В твоем письме ты спрашивала меня, почему я не сказал тебе однажды там, на морском берегу, «останься». Это потому, что не была услышана моя молитва: «Всевышний, открой мое сердце для любви » … Рая, я люблю тебя. Я никогда не чувствовал себя так близко и так далеко от тебя…»

А вот — еще ее стихотворение к нему:

Я вновь и вновь читаю Ваши строки,
как много в них холодной простоты,
зачем измяли Вы так слепо и жестоко
моей любви пугливые цветы?

Вы говорили мне: «не надо быть суровой»,
мы все — усталые на жизненном пути.
Как хрупко все! Им не подняться снова,
моим цветам, им больше не цвести.

Из писем Михаэля:

«Сейчас я живу на острие меча, мне холодно, я одинок. Еще одна зима, опять яркие звезды в замерзших небесах. Опять смертельный холод касается моего сердца, сердца, которое не умеет принимать женскую любовь, простую и вечную».

Рахель вставляет в свое письмо к нему из Бердянска очередное стихотворение:

Я весь день сегодня думаю упорно,
возвращаясь к Вам на север Ваш жестокий,
со своей большой, большой тоскою черной
видитесь Вы мне усталый, одинокий.

Гладя Вашу руку ласково и нежно,
говорю я тихо: «бедный мой, далекий,
все одиноки на равнине снежной
нашей жизни дальной. Все мы одиноки».

Из писем Михаэля:

«Рая, милая, прости за долгое молчание. Не пишется. Ни мысли, ни радости, так беспросветно все кругом. Одна мечта, одно желание — поскорее уехать из России, все равно куда. Никогда не думал, что так буду жить на родине. А нет ли другой у меня родины? В чужой толпе легче и счастливее было, но позднее сожаление о сделанном еще жгуче делает отраву. Признаться? Все мысли мои о Палестине…»

А она ему пишет:

Мне часто кажется, что лгут воспоминанья
и одевает радужный туман
и радость прошлую, и прошлые страданья,
восторг победы и рубцы от ран…

Была ль уютность красного дивана,
души слиянье с родственной душой?
Любви предчувствие цвело ль благоуханно
в морозный полдень бело-голубой?

Пусть это — ложь! Пусть это — призрак зыбкий!
Они душе — живой воды родник.
И гляжу с доверчивой улыбкой
в былого даль, на милый сердцу лик.

Из писем Михаэля:

«Мне не хочется верить, что все хорошее уже закончилось. Хотя возможно, что это так. Иногда мне так хочется приехать к тебе, я все бросаю и уныло брожу без всякой цели. И всегда приходит злая гостья — болезнь, и забирает все силы. Сейчас мне кажется, что мне запрещено жить, и если уж жить, то в одиночестве. Потому что при любом соприкосновении с людьми я приношу боль себе и другим».

«Рая, я представляю себе твою жизнь полной созидания, мысли и работы, твоей работы, чудесной, когда вокруг тебя тепло и любовь. Иногда я тебе завидую и всегда за тебя рад. Окружающие тебя люди — это хорошие люди, и отношения с ними много дают тебе. И подумай, в каком ничтожестве и плену находятся мои мысли, что выпало мне».

И ее очередные стихи к нему:

Ты дорог мне. В твоей душе звучали
мои напевы, думы и мечты.
Сроднила нас одна тоска по дали,
один восторг пред ликом красоты.

Прости же мне все темное и злое
в моей ревнивой, мстительной любви,
и, уходя сознанием в былое,
чужой меня не назови!

Из писем Михаэля:

«Рая, Рахель, поверь мне, что в течение всех этих лет, когда перевернулись и разрушились столь многие вещи, которые казались твердыми как камень, только ты, твой образ прошел через все испытания, всегда мои душа обращалась к тебе».

«Неужели я потерял тебя?.. Неужели порвались нити, которые связывают меня с яркими небесами, с той, которая слышит шелест пальмовых листьев и дышит воздухом Эрец-Исраэль? Рая, скажи мне только одно слово…»

«Неужели это старость, что настигла меня, и уже близок конец жизни?»

«Рая, любимая, ты спрашиваешь, не огорчила ли ты меня чем-нибудь в своих письмах. Нет, нет! Ты только свет и радость».

А она отвечает ему стихами в очередном письме:

Мне грустно думать, мне думать странно,
что между нами все резче грань.
Паук-забвенье ткет неустанно
вокруг былого седую ткань.

Пред злом разлуки сердце так слабы,
так быстро рвется за нитью нить!
Я не любила, но я могла бы,
о, я могла бы Вас полюбить!

Из писем Михаэля:

«Я одинок, окован цепями, и мне больно до ужаса… Рая, сколько радости мне приносят твои письма! Как бьется мое сердце, когда я прихожу на почту, и наш милый старый почтальон дает мне конверт с чудесными марками! Пиши мне, пожалуйста, вот опять приближается зима, и она так пугает!»

И для нее тоже «милый старый почтальон» был важным персонажем в жизни, и она писала об этом вот так:

Я каждый день получаю писем десятки
из далеких и близких стран,
со штемпелем Тулузы, Бердянска и Вятки,
а есть, что переплыли океан.

Но среди них напрасно ищу торопливо
конверта знакомо-белого
с чертами мужского почерка красивого,
крупного, четкого, смелого.

И напрасно поутру твержу утомленно:
не помню, не хочу, не надо,
а вечером снова жду почтальона
на скамейке за садовой оградой.

Вот еще несколько строк из последних писем Михаэля к Рахели, полученных ею уже в Иерусалиме в 1923 году:

«Ты там, в прекрасных полях, под небесами, яркими до боли в глазах. А я на северной однообразной равнине… И еще одна мысль пришла мне в сердце, когда я сидел на ветке старого дерева: почему я здесь, а не в другом месте? Кого винить в этом? Мою беспомощность, судьбу? Далеко-далеко живет Сольвейг! Ее слово, достигшее моей охваченной холодом и льдом души, дало расцвести цветкам гвоздики. Сольвейг с севера, ушедшая в землю пальм, в своем воображении я иду с тобой по улицам чудесного города…»

На это письмо, в котором упоминался образ Сольвейг, Рахель не ответила, — хотя и написала под его влиянием стихотворение. Но уже не на русском языке, а на иврите. К тому времен, когда она получила в 1923 году в Иерусалиме письмо от Михаэля с упоминанием имени Сольвейг, она давно уже прекратила писать стихи по-русски.

Ее стихотворение, в котором тоже упоминалось имя Сольвейг, было позже, уже после ее смерти, положено на музыку, неоднократно, сразу несколькими композиторами. Но Сольвейг к тому времени в нем уже не было, потому что почти сразу же после написания этого стихотворения Рахель, по совету друзей, поменяла имя Сольвейг на свое имя, и Сольвейг превратилась в Рахель. Сольвейг, которая на этот раз не дождалась возращения возлюбленного…

В 2000 году по радио был проведен опрос, с целью выявить самую любимую народом израильскую песню о любви. Большинство голосов было отдано этой песне на стихи Рахели, о ждавшей и не дождавшейся Сольвейг…

Вот это стихотворение, в моем — Мири Яниковой — переводе на русский:

Различишь ли зов из своей дали,
различишь ли зов,
как ни страшна даль?
Он рыдает в сердце, в душе болит
и благословляет сквозь все года.

Через мир огромный ведут пути
и, сойдясь на миг, разойтись спешат,
и своей потери не обрести,
и стопы усталой неверен шаг.

Может статься, смерть стоит за дверьми,
и прощальных слез пора подошла,
но тебя — и в самый последний миг
буду ждать, как Рахель ждала.

Реклама