Эстер Рааб


Эстер Рааб

Переводы Мири Яниковой

Отцу

Благостны руки,
что зимним утром
поле засеют
под птичье пенье,
вырастят
винограда грозди
и эвкалипты
у вод Яркона,
взнуздают коня
и возьмут винтовку,
чтоб отогнать
врага от жилища,
того, что царит
средь песков и колючек.
Благословен, кто внимательным взором
будет следить за выводком птичьим.
Вспаханы и засеяны земли,
быки отдыхают себе на болотах,
борозды тянет до края пустыни
первый пахарь на землях целинных —
благословенны руки его!

***

Родина, сердце с твоими росами.
Ночью я над твоими бурьянами,
над ароматом твоих кипарисов,
над чертополохом раскрою крыло.
Тропы песчаные колыбелями
между акаций твоих проложены,
буду вечно я в них качаться,
как на чистом шелку,
будто бы колдовством охвачена.
Будут шептать небеса прозрачные
темному морю леса застывшего.

***

Я под кустом ежевики —
легкая, зло затаившая,
выпустила колючки,
смеясь, навстречу тебе.
Свет ударяет в пространство,
каждая складка платья
мне прошепчет:
смерти навстречу
белая и танцующая,
ты выходишь сейчас.
Только ты появляешься —
легкая и ликующая,
меч я беру сверкающий,
и среди ясного полдня,
в залитом светом поле
я приговор исполнила
махом одним!

Тель-Авив

Как мне заплакать — ведь нету слез.
Я легко иду — но бунтуют ноги
на твоей песчаной земле.
Ты не гумно, и ты не олива,
от грядок негодных
не взять ничего,
бетонные камни
на тощей груди.
Но сумерки выплеснут понемногу
звездного сока на воды моря,
и с ними я к краю холмов прилеплюсь
скулящей сухою осокой.

***

Святые бабушки Иерусалима,
ваши заслуги меня защищают:
запах виноградников, садов цветущих
с материнским молоком я смешала:
ступни ног,
мягкие, как ладони,
идут по горячему песку,
и дикие эвкалипты
в которых — шершни и пчелы,
напели мне колыбельную:
семь раз окунусь в Средиземное море
пред встречей с великим царем Давидом,
поднимусь к нему в горы Иерусалима,
ужасна и великолепна.
С пророчицей Дворой сяду под пальмой,
и побеседуем с нею за кофе
об обороне и бое.
Святые бабушки Иерусалима,
ваши заслуги меня защищают:
запах ваших одежд ощущаю —
свечей субботних и нафталина.

Налей вина

Налей мне вина
и наполни мой кубок
правды черным вином,
лишь оно будет сладким,
и старинная горечь его аромата,
поднявшись в ноздри,
мне будет приятна,
как будто законный хлеб.
Зачем мне сладости,
розы событий,
что укроют лохмотьями
тело правды,
света и доброты.
Принесите мне только горькую правду,
чтоб взглянула раскрытыми я глазами,
чтоб она с достоинством проводила
сквозь иллюзии и обман.

Песня старого лета

Это лето —
цветы на платье моем,
это лето — поля со жнивьем
за горизонтом,
и губы твои
прижаты к губам моим.
Это лето —
последние маки
алые
на полях золотых,
брызги прохладные
поливалок,
влажные изгороди
по ночам,
и загар
на твоих плечах,
будто добрый хлеб
на сильных ладонях.
Утро росу
на груди собирает,
и все это горит и играет
через времени гарь.

Песня вдовства

Не смогу побеседовать мирно с тобой,
потому что другой, из нездешних земель,
подошел и стоит со мной рядом,
не смогу протянуть я руку тебе,
потому что кольцо на моей руке,
не смогу даже лоб пред тобою склонить,
ведь на нем поцелуй,
и глаза мои смотрят насквозь…

Одиноки мои шаги
и тверды, как монеты, что падают
на тротуар,
одна за другой посреди тишины;
звезды по ставням взбираются вверх,
на серебряных струнах —
один лишь мотив — его…
И врата милосердия
с яростным скрипом замкнулись;
и врата одиночества
распахнулись —
в них покинутые чертоги…

***

Благословен создавший меня женщиной,
я — земля, и я же — Адам,
я — мягкое ребро.

Благословен создавший
эти окружности,
как колеса фортуны
и круглые плоды,
давший мне живое
цветущее тело,

сделавший меня, будто колос в поле,
несущий зерно,
и разрывы облаков
скользят, будто шелк,
по лицу моему и по бедрам.
Я выросла,
но хочу быть девочкой,
плачущей от горя
и смеющейся,
и поющей в полный голос,
тонкой-тонкой,
как хрупкий сверчок
в хоре ангелов
высоком,
самой маленькой
из всех,
играющей
у Твоих ног,
Создатель!

Ночь на Гильбоа

Ночь и ее угрозы.
Филистимляне в долине,
с ними их колесницы.
Первый, входящий в лагерь —
будто бы тигр гибкий,
грива его ритмично
бьет его по щекам,
он худощавый, твердый,
шаг его, будто молот,
и копья наконечник
белым огнем горит
в свете звезды далекой,
и вдали раздается
тихий топот копыт.
Щиколотки в колючках,
и терновника запах
пряный, как запах крови.
Холм перед ним вырастает
черный и непрозрачный,
три звезды там сияют,
тихо лежат на холме:
перевернулась повозка —
оглобля достигла неба.
Тихо движутся тени
там, высоко на холме.
Там Шауль с сыновьями
и юноша тот убитый,
и шелест
среди колючек,
и запах
терпкий, как кровь,
и совиные крики,
против луны ущербной,
и прозрачные горы
с той стороны реки.
Царь встает перед ними,
взор на них долгий кидает,
смотрит на щит свой медный, —
в нем образ луны ущербной, —
и медленно оседает
на землю, сраженный мечом.

Плачущая женщина

Внутри у меня рыдает
женщина, мне чужая:
были у нее сыновья
и погибли ее сыновья.
Первый — на поле боя,
второй от болезни умер,
а третий ушел — не вернулся.
Кто же она такая,
та, что во мне рыдает?
Это не я, потому что
я не умею плакать.
Но женщина эта другая —
она такая плакса,
кем-то она убита,
она и сама мертва.
Но ночами она рыдает —
рыдает над сыновьями,
рыдает и над собою,
и над той, что ушла от нее.

После моей смерти

В сумеречном покое
меж Кармелем и Тавором
воспарит моя душа —
без тела,
без веса,
окропит тебя
розовой росой,
приласкает
твое лицо —
вечерним спокойным
ветром.

Реклама