«ЧУДО И КОЛДОВСТВО»

(О Шленском, Альтермане и Лее Гольдберг)

Мири Яникова

Небольшое предисловие от первого лица: В Царском Селе я бывала несколько раз. В юности я предпочитала ездить туда одна, сидеть на скамейке у пруда и осознавать, чувствовать всем сердцем и душой, почему Пушкин — такой, и почему мы все — такие, и почему я сама — такая. Потом, естественно, наступил долгий перерыв в моих визитах в это волшебное место. В последний раз я была там со старшим сыном Мати, родившимся и выросшим в Израиле. Это была его «поездка к корням», в Москву, которую мы с ним осуществили по его просьбе. Мы вырвались тогда на два дня в Питер, и оттуда — в Пушкин. На дворец мы посмотрели только снаружи — не то, чтобы не было времени, но я знала, что есть некое внутреннее ограничение на объем и глубину впечатлений, которые можно увезти с собой. Поэтому я сразу повела сына к озеру. И вот там, после некоторого молчания, отложив в сторону телефон, уже неоднократно запечатлевший все, что только можно было охватить глазом, Мати вдруг произнес: «Спасибо, мама, за то, что привезла меня сюда. Теперь я знаю, почему Пушкин — такой. И почему вы все — такие. И почему ты — такая. И почему я сам — такой». И после этого мой сын начал читать вслух «Евгения Онегина». Долго, без остановки. Я и не подозревала, что он знает это наизусть. Я закрыла глаза и слушала. Еще никогда в жизни я не ощущала такую цельность мироздания, как будто бы сошлось в одном мгновении все, что я больше всего любила в жизни, сошлись разные грани, казавшиеся прежде несводимыми. Здесь, на скамейке в Царском Селе, мой мальчик, мой родной сабра, читал Пушкина на иврите. (И я вдруг увидела перед закрытыми глазами всю эту цепочку, всех троих рядом — автора «Евгения Онегина», переводчика «Евгения Онегина» и того, кто сейчас читал мне перевод «Евгения Онегина». И отметила, что все трое в чем-то неуловимо схожи…)

***

Авраам Шленский родился в 1900 году. Его семья находилась в родстве с семьей Шнеерсонов, и в детстве он испытал влияние ХАБАДа. После окончания хедера родители послали его в Эрец Исраэль — учиться в тель-авивской гимназии «Герцлия». Затем он вернулся домой, в местечко рядом с Кременчугом. В 1921 году он репатриировался в Эрец-Исраэль, работал на стройках и на строительстве дорог.

В 1925 году он разошелся во взглядах с Берлом Кацнельсоном, что привело к его разрыву с газетой «Давар», в которой он начал было сотрудничать. И это был только первый разрыв, в серии устроенных им на протяжении жизни «бунтов» и «разрывов».

Однажды, в 1927 году, Хаим Нахман Бялик устроил в Тель-Авиве вечер в честь приезда двух идишский писателей и позволил себе построить приветственную речь так, что из нее следовало, будто бы идиш не менее важен для народа, чем иврит… Что тут началось! Какая волна поднялась в прессе! Просто представьте себе обстановку, в которой эти слова были произнесены. Творчество на идише, и, кстати, также и творчество на иврите с ашкеназским произношением, которое было уделом Бялика («ахнисини тахат кна’фех, ве-аи-ли эм ва-а’хот…») — это было признаком галута! Как же можно, именно сейчас, когда на повестке дня стоит воссоздание настоящего разговорного и литературного иврита! Бялик утверждал, что спор ведется не только вокруг языка, что это спор между еврейством галута и сионистами, спор между прошлым и будущим. Конечно, он был прав, так же как и все остальные участники дискуссии. Все утверждали одно и то же — надо строить новое, не разрушая старого. Но договориться об акцентах и деталях они не могли. Потому что это был спор поколений.

После этих событий молодые члены Союза писателей Эрец Исраэль Элиеэзер Штейнман и Авраам Шленский почувствовали потребность отделиться и создать свой собственный молодежный журнал. Им пошли навстречу. Так в 1926 году, по инициативе Хаима Нахмана Бялика и в рамках Союза писателей, возник журнал «Ктувим». Он стал добавкой к единственному существовавшему до тех пор журналу этой организации под названием «Мознаим». На данном этапе все пока еще шло мирно, происходила естественная смена поколений с передачей наследия. Авраам Шленский был всем сердцем предан «Ктувим», это был его храм, в котором он вел борьбу за новую литературу, границы которой простирались дальше, чем определили их Бялик и его поколение.

Но в январе 1933 года Шленский устраивает еще один «взрыв». Он отделяется от Штейнмана, выходит из редколлегии «Ктувим» и уводит за собой нескольких поэтов и писателей, которых объединяет в группу под названием «Яхдав» — «Вместе». Затем он открывает новый журнал под названием «Турим».

***

В 1933 году Авраам Шленский отправляет письмо группе литовских ивритских авторов и просит их присылать свои стихи и прозу в Тель-Авив, в «Турим»: «Мы собираемся создать атмосферу единства… Мы ожидаем ваших материалов и надеемся, что они успеют войти в первый номер «Турим». Привет всей компании от всей компании». На полях письма стоит: «Где Лея Гольдберг? Вы сообщили ей? Написали ей?.. Попросите ее поторопиться с посылкой своих прекрасных стихов. Авраам Шленский». Он пишет ей и отдельно тоже: «От друзей из Ковно я узнал адрес и спешу отправить это письмо… Со дня на день мы ждем разрешения властей на издание еженедельника «Турим»… Мы хотим, чтобы в первом номере мы появились все вместе, потому что надежды на «Турим» очень велики. Привет тебе от членов нашей группы: Яакова Горовица, Ицхака Нормана, Исраэля Змора, Натана Альтермана, Авраама Халфи и других».

Шленский не только печатает сначала в «Ктувим», а потом и в «Турим», стихи Леи Гольдберг. Он занимается, по собственной инициативе, изданием ее первого сборника «Кольца дыма». Эту книгу, уже готовую, она получила из его рук в тот момент, когда сошла с корабля в Яффо и впервые ступила на Землю Израиля.

И еще — именно Шленский добыл для нее сертификат на въезд в Палестину. Вот это уже была самая что ни на есть необходимая, реальная помощь. Шла середина 30-х годов. Для тех, кому неоткуда было взять сертификат, существовало два выхода. Первый из них — это «Алия Бет», те самые корабли с нелегальными репатриантами, которые британцы разворачивали назад у самого берега обетованной земли. Иногда их пассажирам удавалось, при помощи бойцов ПАЛМАХа, высадиться под покровом ночи и раствориться во мраке, рассыпаться по гостеприимным киббуцам, иногда — нет. Второй выход — остаться в Литве, Германии, Белоруссии, Украине, и ждать — выходом не был…

Лея Гольдберг репатриировалась в январе 1935 года. Сразу после приезда она становится членом группы Шленского и даже официальной секретаршей объединения «Яхдав» (но реальные деньги на пропитание ей пришлось зарабатывать все же преподаванием в школах). Она отдает все свои новые стихи в «Турим» и участвует в «рабочих заседаниях» в кафе «Касит».

«…Это все еще был период продолжения «восстания против Бялика», — напишет она через много лет в своем очерке «Другие встречи», — «даже после своей смерти он был для нас некоей крепостью, которую мы стремились взять всеми силами души… Я сама в глубине сердца очень любила Бялика, и люблю его до сегодняшнего дня. Шленский, в то время все еще погруженный в споры с Бяликом (не с самим Бяликом, который к тому времени уже умер, а с миром его творчества), каждый день открывал в нем что-то новое, достойное почитания… Альтерман, насколько я помню, не участвовал в этих беседах, и уже тогда было понятно, насколько сильно в нем почитание традиции, и как он старается выработать в своей духовной лаборатории продолжение особенной линии в культуре, — может быть даже неосознанно».

Однажды, через полтора десятилетия после их первой встречи, когда Лея Гольдберг и Авраам Шленский работали вместе в издательстве «Сифрият а-Поалим», они чуть не поссорились по-настоящему. Это произошло после того, как он отредактировал сделанный ею перевод «Войны и мира», не оставив от ее текста камня на камне. Она записала тогда в дневнике, что Шленский «уничтожил настоящий толстовский ритм». Видимо, так и было — ритм первоисточника Лея ощущала лучше него и постаралась его сохранить, зато Шленский по-своему «обогатил» язык перевода.

Она не понимала и не принимала восторга, обрушившегося на Авраама Шленского сразу после окончания Второй Мировой войны, когда он начал безмерно почитать все, что было связано с Советским Союзом. Он желал немедленно погрузиться в переводы советской литературы, а она называла его за это в своем дневнике «человеком с образованием гимназиста».

Лея обижалась на Шленского, когда тот назвал Авраама Сонэ, которым она была увлечена, «мошенником и самозванцем». Он сделал это в ее же интересах, чтобы попытаться спустить ее с неба на землю… А она отметила в дневнике, что отношение Шленского к Сонэ — это «зависть плебея к патрицию».

Тем не менее, несмотря на разные мелкие недоразумения между ними, эти двое, помимо «Войны и мира», провернули вместе, в рамках своей работы в «Сифрият а-Поалим», еще один большой проект — издали шеститомную антологию мировой поэзии в переводах на иврит, один из томов которой был посвящен представителям Серебряного века русской поэзии. Большинство переводов в этом томе сделаны ими самими — примерно две трети — Шленским, около трети — Леей, и еще они взяли, в числе прочих, несколько переводов, сделанных Рахелью.

Всю жизнь, даже после того, как ей по-настоящему надоело быть «планетой» в системе, где «солнцем» был Шленский, Лея ощущала по отношению к нему особое чувство благодарности. Однажды она записывает в дневнике: «…Пришел Шломо Гродзинский, и я отдала ему статью для его «Ахсании», и в связи с этим у меня угрызения совести. Все-таки там, в «Сифриям а-Поалим» и во всем, чем занимается Шленский, я чувствую себя «замужем», а остальное для меня как «измена». Что делать!»

***

Отец Натана Альтермана принимал у себя дома Бялика, еще когда они все жили в Варшаве. Он был среди его верных почитателей. Бялику показывали первые детские стихи Натана Альтермана, и, по легенде, однажды тот потрепал мальчика по шеке и произнес: «Этот превзойдет Бялика!» — конечно же, в шутку.

Самым естественным действием для Натана было бы, в тот момент, когда он решил наконец опубликовать свои стихи, послать их в «Мознаим». Он должен был присоединиться к «бяликовской» компании… Но он не мог этого сделать. Он уже давно читал «Ктувим» и знал стихи Шленского. Он выбрал свой путь.

Его обращение к Аврааму Шленскому, перешедшее в дружбу, началось с внутреннего ощущения, что без бунта, и особенно бунта против того, что воплощали собой его отец Ицхак Альтерман и почитаемый тем Хаим Нахман Бялик, у него ничего настоящего в жизни не получится. Без этого бунта он сам лишен будущего. Это было не так просто, ведь он относился к Бялику не с меньшим почтением, чем его отец.

В 1931 году Натан Альтерман, находившийся тогда в Нанси, где изучал в университете агрономию, отправил свое стихотворение под названием «В городском потоке» в журнал «Ктувим». В момент получения этого письма Авраам Шленский был в деловой поездке за границей, и конверт вскрыл Яаков Горовиц. Он сразу же решил поместить это стихотворение на первой полосе и по телефону получил на это согласие Шленского. Сам Шленский сразу же написал Альтерману, чтобы тот присылал еще стихи, и очерки тоже. Он сделал все, чтобы приблизить Натана Альтермана к себе, так же, как он сделал это немного позже по отношению к Лее Гольдберг.

Когда Авраам Шленский приехал в Нанси, чтобы выступить перед еврейскими студентами и набрать среди них подписчиков для «Ктувим», Натан Альтерман сидел в зале в последних рядах. Он не подошел и не представился. Не решился, или не посчитал нужным… Это произошло уже после того, как его первые публикации появились в «Ктувим».

Однажды, в то время, когда Натан все еще находился в Нанси, произошло событие, вызвавшее большой переполох и волну споров во всех изданиях. Шленский поместил в «Ктувим» свою статью, в которой раскритиковал только что опубликованное новое стихотворение Бялика… И поднялась волна откликов! Натан Альтерман, который в это время учился в Нанси и следил за происходящим по газетам и письмам, решает подать голос. Это был примиряющий голос. Голос того, кто видит этот спор сверху и пытается это свое видение объяснить. И при этом — голос того, кто уже принял свое собственное решение. Это решение состояло в том, что он принадлежит к группе молодых, к «лагерю» Шленского. И ни в коей мере не собирается выступать против него лично.

Его очерк называется «По кругу». Статья Авраама Шленского, с которой он спорил, была озаглавлена «От края до края». Видимо, Натан пытается уже в заголовке соединить эти «края». Начинает он с анекдота про еврея, который не верил в существование воздуха, потому что отрицал науку. Затем он выражает благодарность журналу «Ктувим» за то, что тот является «жерлом вулкана» в ивритской литературе. И дальше приступает к сути. А суть в том, что литературу, тот воздух, которым мы дышим, нельзя делить на разные «школы». «Искусство не делится на «лагеря» и «системы». На этом поле существуют только авторы, только люди, а не киббуцы. Писатель не пишет в стиле «школы», он пишет в своем собственном стиле».

Шленский, который в это время еще не был лично знаком с Натаном, пишет одному из членов своей группы: «Вы переписываетесь с Альтерманом? Он хороший парень! Мне кажется, что мы не ошиблись в нем. Его последний очерк написан очень мудро».

Вернувшись из Нанси в Тель-Авив, Натан пришел в редакцию «Ктувим». Шленский указал ему место в стороне. Альтерман не обиделся. Он вступил в общий разговор, в котором также участвовали Исраэль Змора, Ицхак Норман и Яаков Горовиц. Затем он встал, отдал принесенные им новые стихи и ушел.

В момент раскола «Ктувим» и создания «Турим» Натана не было в Тель-Авиве. Это произошло в те несколько месяцев, когда он — в первый и последний раз — попытался работать по приобретенной им специальности агронома на сельскохозяйственном ферме в Микве-Исраэль. Там он занимался окапыванием деревьев, и ему даже не было предоставлено возможности применить приобретенные во время учебы в Нанси знания. Он продержался там недолго и вскоре вернулся в Тель-Авив, где тут же присоединился к группе «Яхдав» и стал постоянным автором «Турим».

Через несколько лет, в 1938-м, за неделю до выхода первого сборника Альтермана «Звезды вовне», Шленский устроил вечер, на который пригласил Натана с семьей и всю группу «Яхдав». В глубине души он уже знал, что эта вечеринка — что-то вроде прощания. Авраам Шленский, обладавший великолепным художественным вкусом, понимал, что поэт, которого он выпестовал, уже выбрался из-под его крыла.

В 1939 году группа «Яхдав» распалась, и журнал «Турим» закрылся. Шленский основал новый печатный орган «Литературные страницы», а издатель Исраэль Змора создал параллельно свой собственный журнал «Литературные тетради», который должен был служить трибуной для тех членов группы, которые отказались остаться под властью их бывшего лидера. Многим из ушедших от Шленского мешало присоединение того к левому крылу Рабочего движения. В журнале Зморы начали печататься Натан Альтерман, Яаков Горовиц, Йохевед Бат Мирьям и другие. Отмежевание от Шленского не было для Альтермана простым решением, он чувствовал себя обязанным ему, но знал, что это — необходимый шаг. Он даже встретился со Шленским, чтобы помириться и склонить его к сотрудничеству с изданием Зморы. Шленский сердился, очень ругал журнал конкурентов, и, конечно, отказался. Змора записал в дневнике, что Альтерман вернулся с этой встречи разбитый, почти не мог говорить. Он сообщил о полном разрыве.

Осенью 1946 года Натана Альтермана оповестили о том, что он удостоен премии имени Черниховского за переводы пьес для театра. Альтерман отказался получать эту премию. Даже письмо из мэрии, в котором говорилось о том, что церемония уже подготовлена и чек подписан, не помогло. Не помог и призыв уважить память Черниховского. Наконец, один из организаторов мероприятия догадался, в чем дело, и сообщил Натану по большому секрету, что «его близкий друг Шленский» тоже получает в этот день ту же самую премию — за перевод «Евгения Онегина». Шленский уже не был в этот момент «его близким другом». Но, как оказалось, камнем преткновения было именно это. Теперь, когда Натан знал, что мир и дальше остается в равновесии, он согласился явиться на процедуру вручения премии.

***

Вот как писала Лея Гольдберг о том, что сделал для них Авраам Шленский в самом начале их пути: «Мы так любили эти его стихи, они говорили на нашем языке и на языке нашего времени, в таком понятном сефардском ритме, на языке, который был нашим еще в галуте, и мы знали, что эти стихи наши, что они настоящее выражение нашей жизни. Уже не нужно было возвращать стрелки часов ко времени начала эпохи Просвещения, или к началу эпохи сионизма, или к еврейскому местечку… Даже новые тенденции того времени в поэзии — Блока, Маяковского, Есенина — мы восприняли с любовью. Мы не хотели привычек в поэзии, не хотели переходного языка. Мы хотели читать новую поэзию и писать ее, мы хотели писать стихи о себе, о нашем поколении, нашей любви и наших страхах. И это было дано нам в те дни Авраамом Шленским».

Шленский открыл для молодых поэтов возможности выбора разных модернистских направлений. Он определил переход в стихах с ашкеназского на сефардское произношение. Он был тем, кто впервые начал поднимать в поэзии, наряду с местными, также и универсальные темы. Он был очень харизматичен и умел привлекать людей, особенно молодежь. Он был поэтом, редактором, журналистом, переводчиком, автором детских книг. Он, несомненно, был всем этим.

Но у Авраама Шленского были в жизни две главные миссии. И он с блеском выполнил их обе.

ВО-ПЕРВЫЙ, он был истинным ловцом настоящих больших талантов. И после того, как он их находил, он делал все для того, чтобы снять препятствия на их пути.

«Если бы Шленский отказался тогда опубликовать мое первое стихотворение, я бы прекратил писать навсегда… Я испытываю огромную благодарность к нему за то, что он принял это мое стихотворение», — говорил Натан Альтерман в самом начале своего творческого пути. А позже он сказал одному из своих друзей: «Если бы не Шленский, я бы был сейчас агрономом».

А что стало бы с другой его «подопечной», с Леей Гольдберг, если бы Авраам Шленский тогда, когда все только начиналось, самым активным образом не взял ее судьбу в свои руки? Как сложилась бы ее жизнь, если бы не было созданного им для них всех «дома» — журнала «Турим»? Если бы он не ввел ее в богемные круги, не продвигал ее стихи, не организовал для нее, еще до ее приезда, издание ее первого сборника? Наверно, она стала бы учительницей в Тель-Авиве. Но и то только в том случае, если бы успела выбраться из предвоенной Европы… Ведь с сертификатами на въезд тогда было не так уж и просто.

Кажется, что только для них, для этих двух его гениальных друзей, для того, чтобы у них была трибуна для их первых опытов, Авраам Шленский устраивал свои «бунты» и создавал все новые и новые, все более «модернистские» издания. Сам он, конечно, так не думал, он просто делал то, что ему нравилось. Но обычно только спустя десятилетия история выявляет истинные причины того, почему на самом деле некто в определенный момент вдруг решает предпринять что-то глобальное.

Да, Авраам Шленский, как почти любой человек, не являющийся полным праведником, не был свободен от такого понятного человеческого чувства, как зависть. Но ни разу оно не приняло в нем открытых и агрессивных форм. И ни разу не помешало ему выполнить эту часть его жизненной миссии.

…А ВО-ВТОРЫХ, он перевел на иврит «Евгения Онегина». Лея Гольдберг назвала этот перевод Шленского «чудом и колдовством». Когда я сидела на скамейке в царскосельском саду рядом с сыном, читающим наизусть на своем родном языке, на иврите, пушкинские, — без всякой скидки, именно пушкинские! — строки, я еще не знала о данном ею определении. Оно тогда пришло мне в голову совершенно независимо. Я сидела, закрыв глаза, слушала и думала: «То, что происходит здесь сейчас — это чудо и колдовство…».

Реклама