Ури Цви Гринберг


Ури Цви Гринберг

Переводы Мири Яниковой

Из цикла «Три песни о пропавшей дудочке»

На дальней родине моей сейчас цветет сирень,
под нею чистая вода, журчащая в тени.
Иди сюда, присядь над ней и ноги окуни
в ручей, в песок и в тень.

Ты слышишь — будто-то чей-то плач,
и плеск, и тишина.
Вот рыбка, и еще одна, и вот еще — за ней,
Пытаюсь я ее поймать, но прячется она,
тихонько ускользает прочь,
укрывшись средь камней.

О, как же я любил ручей
и шелковый песок,
сирень, прохладу вод!

Я мальчик, вечер наступил,
стучится кровь в висок,
как будто птица в небесах,
и Божий мир высок,
над миром — звездный свод.

Ветер Тишрея

Снова вызвал воспоминанья дерев
этот ветер осенний буйный.
Вспоминают лето в месяц Тишрей,
аромат последний, что их согрел,
и любовь, что закончилась болью.

И опять, и опять куда-то уйдет,
что назначено к исчезновенью.
Вызревает, храня свою сладость, плод,
но его срывают, чистят, и вот —
его нету в мгновенье.

Тот, кто ищет рассвета бдительно,
тот получит вызревший плод,
и да здравствует победитель,
а тому, кто спал — поделом…

Гости

Мама не рассказала — плакали ангелы у изголовья,
или же пели ангелы мне с любовью
у постели ее, когда я появился на свет?

Но однажды сказали — отец мой устроил праздник большой,
и плясали гости, и боль причинили мне в день восьмой,
в честь вхожденья в великий Завет.

Так ребенок рос, и терновник рос — страданье и зло.

Вот я вырос, и понять не могу до конца:
что за радость тогда ощущали гости отца?

Тридцать лет прошло.

У изголовья постели — ангелов детства плачи и пенье,
тех, что вернулись ко мне в этот день Откровенья.

Из цикла «Три песни о Хайфе»

Жертвенники пророка и анемонов цветы…
К морю гора спустилась, город в небо залез.

Где ты сейчас, Элиягу?
Почему не спустишься ты
к городу на Кармеле, к этим домам в скале?

Крылья и снова крылья! Сколько повсюду крыл!
Будто дома взлетают, ввысь взлетают в веках.
Хайфа, город пророка, что в небо отсюда взмыл
в огненной колеснице, — и пали вниз облака.

Видит Кармель застывший:
брат под снегом, Хермон.
Вот мы стоит с тобою, смотрим на Йерусалим,
вот — со мной и с тобою, вот — над горою он,
мы б давно утонули в море,
но мы над горою — с ним.

Из книги «Анакреон на полюсе скорби»:

* * *

Нету мамы на полюсе, чьи заботы рядом всегда,
только Божий голос на полюсе: «Как там твои стада?»
И к пропавшему мальчику обращается голос сей,
не увидит он Бога в радости чистой своей.

И волнует кровь мотив с далекой горы —
сколько Анакреонов поют и плачут навзрыд,
сколько дев прекрасных там разжигает костры.

Ну, а я? Я на полюсе, где стремлюся к добру.
Рядом Бог. И вижу я, какая в Нем грусть.
Вот берет Он флейту, я слышу его игру…

Из секретов побежденных

Своими руками мы столько добыли,
достигли небес на построенных крыльях,
но только корзины, корзины чудесной
не принесли с небес мы.

И мамы нам всем колыбельную пели:
вот-вот уже козлик появится белый,
и столько чудесного он принесет,
но он не пришел, и уже не придет,

лишь пара коней у ворот…

Из цикла «Бог-Кузнец»:

1.

Как осколки пророчества, дни мои раскалены,
И меж ними тело мое, как брусок металла,
И стоит надо мною мой Бог-кузнец, и молотом бьет,
И раскрыто ему все, что время на мне начертало,
И обузданный пламень искры секунд отдает.

Мне начертан сей путь, и до вечера я под судом,
Но когда я вернусь и избитое тело брошу на ложе,
Как открытою раною, заговорю я устами,
И нагим обращусь я к Богу: посмотри, ты измучен трудом,
Так давай отдохнем — мы оба устали.

2.

Будто женщина, знающая, что я околдован ею,
Бог с усмешкой предложит: «Попробуй сбежать!»
Только мне не удастся сбежать.

Я в отчаянном гневе сбегал безоглядно,
и как уголь шипящий, была моя клятва:
«Не хочу Его видеть вовек!»

Я к Нему возвращаюсь,
в Его двери стучусь со всех сил,
как отчаявшийся влюбленный,
что посланье любви получил.

3.

Боясь отыскать Его, я с фонарем
в такие глубины сознанья забрел,
но вот — все цвета Его царства горят,
а я — как шахтер, обнаруживший клад.

Я счастлив, что столько простора во мне,
что есть небеса, и созвездия в ряд,
и глаз Его — отсвет луны в глубине.

4.

В начале отчаянье было безбрежным:
хоть мной побежден — но в руках меня держит,
как первоматерию, Бог.

И вот выпадает мне срок
внимать Ему, волю забывши свою,
стать только лишь глиной в огромных руках.

Пронизанный Светом, стою перед Ним,
и вижу Его проявлений огни
на этом краю.

5.

Всех родных мне душой и по крови родных —
время спрятало их.
И уже не прижаться к родимой руке,
не заплакать в тоске.

И смертельным ознобом в крови отдает
очищенье мое.

И тогда Тебя вспомню, Отец мой живой,
что в крови и в земле,
сквозь закрытые веки — стоишь предо мной,
волевое реченье, пронзительный слог —
Боже мой!
О, мой Бог!

Человек урожаем богатым владел,
а сегодня подобен пустой борозде,

говорит в нем уснувшая кровь.

Из книги «Дворовый пес»:

Дворовый пес

1.

Вам странно — где ж восторги прежних дней,
и где же радость, где мой прежний пыл?
Так удивляйтесь. Я теперь на дне,
как откровение родины во мне —
вот так же я остыл.

Притихли жители земли моей,
мое дыханье стало — как у них,
и вот я придержал своих коней,
и сузились тропы, и я поник.

И вот теперь поведаю о том,
как обернулся человек дворовым псом.

2.

И опять мне средь них заседать,
изрекая красивые фразы,
и покровы для них создавать,
чтоб могли они скрыть заразу,
чтоб, закутавшись, вышли к толпе,
пронося заразу в себе.

Не хочу я их видеть и знать не хочу,
заржаветь я желаю перу моему,
я исчезну совсем, я останусь без чувств,
я утихну в музее, закроюсь в дому.

Мой дед был раввином, а не торгашом,
он не лицемерил, а прямо шел,
и ложь не касалась его никогда.
Я — как он. Будет пищей мне хлеб и вода.

3.

И сегодня — я в Тель-Авиве.
Я устал, как ягненок хилый.
Не на пастбище я, нету силы
в этом городе, в Тель-Авиве.

И даже святой язык
как будто уже не родной.
Город ко мне приник
асфальтом,
крышей,
стеной.

Куда бежать? Задавили
Апоалим, АПАК…
Родина, родина милая!
Как мне выход найти, дай мне знак
между морем и рынком — никак…

4.

Став таким — я увидел насмешку целой страны,
без оправданий и объяснений с моей стороны,
не потому, что я совсем замолчал,
не потому что флот поглотило море-печаль,
вместе с добычей и вместе с его моряками,
а потому, что вдруг деньги закончились сами,
ну а с поэтов какие деньги — с их-то стихами?

Я видел все это так, как слепой видит все:
вот люди гибнут, и их никто не спасет.
Голодные просят лишь хлеба, но нету им ни куска,
а я о тебе лишь плачу, прекрасных стихов строка.

5.

И будет: на площади я обнаружу,
что все мои стрелы в меня же летят,
и тогда моя кровь потечет наружу,
и выйду из крови я, чист, как дитя,

и тогда спрошу я, никем не понят:
что для вас дороже земли Завета?
Но увижу — она, погружаясь, стонет,
то не солнце садится — корабль тонет,
и не в море — на площади этой!

Из «Книги обличения и веры»

* * *

Только тот, кто терял навеки, любил до края,
только тот, кто печаль потери несет в ладонях,
как орел с примятыми крыльями, скорбно стонет
оттого, что уже давным-давно не летает, —
только тот поймет, что ушло с тобою, Сион!

А другой, не любивший ни матери, ни подруги, —
пропадал в чужих объятьях, был чужеземцем,
расставаний не ведал, тьмы не знал в своем сердце, —
он грустить не будет, Сион, от тяжкой разлуки,
и потери, ушедшей с тобой, не ведает он.

Ужас пророчества

* * *

Еще не было здесь облаков, еще солнце палило,
и сравнялись разумом люди с детьми, что груди сосали,
и тогда мне было пророчество о великой печали:
тучи над Иерусалимом!

И поэты еще слагали стихи об оленях
и о гроздьях звезд в виноградниках поднебесных,
ну а мне пророчество было о днях гонений,
когда мы обнаружим, что воды несут нас, как листья, в бездну.

Так откуда же это знание мне досталось?
Если чья-то душа разорвана в трауре и кровоточит,
в ней тогда открывается этого знанья источник.
И пророчество билось во мне, и ключом прорывалось.

И сухие губы издали вопль того, кто погублен,
и того, кто остался в живых единственным после боя,
и чье сердце упало внутрь раскаленным углем,
что останется тлеть, даже если все реки его омоют.

И когда спасенья от жажды искал я в колодцах братьев,
зачерпнули в одном из ключей, и затем повернулись
они к морю; тогда луна на небо взобралась,
золотые блики с нее упали, волны коснулись.

Вот то горе, несчастье, что мне в виденье предстало!
Вот несут на носилках мертвых неисчислимых!
Есть ли такая беда, что еще не пришла, не настала,
не об этом вопил ли я в уши Иерусалима?

Вот и беженцев лежбище — будто грибное царство,
на краю селений — прах плодов непригодных,
вот позор молодых, что вдруг превратились в старцев,
тени тех сухих тель-авивских деревьев бесплодных.

Нет спасенья. Одна безысходность вокруг и изгнанье.
Пусть изгнанье теперь не на Западе, а в Сионе,
но на Западе нас донимали лишь христиане,
а отсюда еще и ислам вместе с ними нас гонит.

И смотрите — уже поэты стихи слагают
о несчастье и горе; их песни — чернила, а слезы — как воды,
что хотели сказать — умирает в устах, на губах застывает,
с головы и до ног покрывают их нечистоты.

О, послушайте их! Они лепечут, как дети!
Со вчерашнего дня раздается напев их небесный!
Свои рифмы пустые плетут они, будто сети,
расправляя их над иерусалимскою бездной!

Как же сладко вам спится! Напевы звучат все слаще,
Колыбельные их безыскусны и неодолимы.
Но вчера здесь другой был поэт, поэт скорбящий,
Он единственным был, кто взывал в воротах Иерусалима.

Ночь… И где же те виноградники под небесами?
Вот затихли обманутые в колыбели, поднялись к вершинам.
Ну а я здесь стою, по веленью закона, у вас пред глазами,
и осколки пророчества моего, как осколки кувшина.

Вы все — поколение мертвых… Давно вы мертвы,
пусть даже нескоро в могилу уляжетесь вы.

Израиль без Горы

Не взовьется в Эйлате ваш флаг, потому что он сник.
Там — тростник.
Потом что вы предали, вынесли вы приговор
высочайшей из Гор.
Без нее не воссядете вы средь народов иных,
без нее — без опоры спины.
Там воссядет другой, обопрется на Гору спиной.
На Горе той величье, что вами же сохранено,
это — ваша Гора, даже враг ваш о том говорит,
и сияние ваше на вражеских лицах горит,
когда всходят на трон ваш пред вами чужие цари.
Что вы стоите все без сиянья на этой Горе?
Треугольник останется, стоит лишь север стереть,
а сотрите восток — вот и мир исчезает во мгле.
Без Горы потеряет Израиль себя на Земле.

* * *

Я утром проснулся — а всюду кровь.
Небо — в крови, и солнце — как кровь.
Кровь на одежде, на обуви кровь.
В Киеве будто проснулся сегодня я:
в воздухе кровь и в глазах преисподняя.

«Кровь!» — возглашает колокол громко,
будто бы в Киеве в дни погрома.

На Русском подворье евреев скопление —
будто бы киевский сброд в исступлении.

Кто здесь погромщик? Где здесь гонимый?
Киев смешался с Иерусалимом,
всюду проклятие, нет Откровения.

Как киевский сброд, кипятится еврей,
он возбужден, он взывает: эй-эй,
скованы братья железом цепей!

Иерусалим — будто Киев сегодня:
В воздухе кровь и в глазах преисподняя.

Из книги «Улицы реки»

* * *

Будто мама меня не рожала и папа не нес на руках,
потому что не здесь, на Масличной горе, похоронен их прах,

и как будто бы сестры не плакали, с золотом кос на плечах,
и как будто наш дом не горел, подожженный рукой палача,

и не слышало небо, не ведало сердце о том до сих пор,
а теперь оно это узнало, как ветви узнали топор.

Можно плакать, кричать, только это не может помочь,
разве что обратить этот плач, это голос в железную мощь.

Песня накануне Откровения

1.

Колокола звенят в высоте, время вошло и вышло.
Может, стада свои на ручьях собирает Всевышний?
С детства и с юности — моя была эта речка,
плавают рыбы в ней для нашей Субботы вечной.
Травы в росе, стрекотанье сверчков, тени и светы,
яблоки, груши и вишни — плоды чудесного лета.

Я ушел от деревьев и поля в чистейших росах,
от ручья, вода в котором чиста как слезы
на глазах, что вернулись, чтобы смотреть на чистые струи,
здесь пройдет моя мама святая в вечность ту золотую,
в лоб меня поцелует.

2.

Там я встречу отца своего, поведет он меня
на вершину горы Мориа в сиянии дня,
и увижу я Храм, и в шкатулке четырехгранной —
детский мой талит и тфиллин, что доныне сохранны,
и мешочек синий, хранящийся вместе с ними,
где рукою мамы вышито мое имя.
И все то, что внизу здесь сгинуло в бездне немой —
все сохранно там, ничто не пропало, напев не умолк.
Там находятся все, и отец мой, и я, мы простерты пред Богом,
и левитов напев нам огнем расчищает дорогу,
перед нами алтарь, и сокровища мира любые
нам совсем не нужны, и уже обо всем мы забыли,
мама с сестрами там стоят на высоком балконе,
и в сиянии белого шелка их платьев видение тонет…

В дождливую ночь в Иерусалиме

Ветви шумят во дворе, как лес высокий еловый,
сверху гремит облаков высокий навес.
Дети заснули, встали ангелы у изголовий
в шуме дерев, в громе дождя и небес.

Иерусалим снаружи, город отца и света,
где его сын на жертвеннике в высоте,
все еще на горе виден огонь завета,
вечно горит огонь меж рассеченных тел.

Если приказ получу я внезапно от Бога,
то, как и праотцу, хватит на это мне сил моих.
Сердце мое поет. Сон у детей глубокий,
ангелы мира встали у изголовий их.

С чем же сравнятся чувства, что в сердце запели?
Та же, что в древности, встанет заря с утра.
Кровь завета в моем запевает теле,
к жертве готова Храмовая Гора.

Иерусалим снаружи, бушует Божия чаща,
будто бы в ней врагов всех поколений не счесть,
тяжек навес облаков, и молнии бьют все чаще,
только вот этот гром — он же и Божия весть,
отзвук будущих дней в грохоте этом есть.

1954

Реклама