«НЕТ НИКАКОЙ ТОЙ СТОЛОВОЙ!»

Как мы не попали в музей киббуца Дгания

Мири Яникова

Утром в Тверии чувствуешь себя настоящим туристом. Кинерет прекрасен, но сколько же можно разглядывать его с одной и той же точки. Поэтому на сегодня назначены три цели, и все три связаны с жизнью и творчеством поэтессы Рахели.

История Рахели — это история российских евреев конца девятнадцатого и начала двадцатого века, история возрождения Земли Израиля, история о любви, ревности, жестокости и прощении. История, разворачивавшаяся одновременно как в реальности, так и на уровне мифа, сюжета, легенды. Рая Блувштейн, в пятнадцать лет вернувшая себе свое танахическое имя, подписав стихотворение псевдонимом «Рахель», сразу же попала в сюжет из Танаха. Она стала символом. Два языка — русский и иврит — были переплетены в ее творчестве, и звенья этой цепочки постоянно менялись между собой. Ее жизнь опутывают легенды, по мере развенчания которых рождаются новые. Ее окружали люди, именами которых потом были названы улицы и площади, школы и больницы. Песни на ее стихи — это лучшие песни страны, а ее образ настолько живой, что до сих пор не создано ни одного музея, посвященного ее памяти. Но ее могила — это единственная «светская» могила, к которой совершаются паломничества.

Когда я читала о ней лекции, меня часто просили построить рассказ так, чтобы подольше остановиться на российском периоде (то есть двух российских периодах) в ее жизни. Почему-то я не считаю это самым важным, да и она не считала. Она была направлена в будущее, а не в прошлое, и ее вынужденное возвращение в это самое прошлое в конце концов и стало причиной трагедии ее жизни. Бравые киббуцники, которые устроили ей вырванные годы во время учебы во Франции посылаемыми вслед лозунгами «Эрец-Исраэль не покидают», были, конечно же, неправы по сути и — оказались правы в свете именно ее судьбы… Но если делать ударение на ее российском периоде, этим будет частично зачеркнуто что-то очень важное для нее самой. Возможно, я не объективна…

Музеев Рахели нет, но однажды в Реховоте после моей лекции меня повели гулять “по рахелевским местам”. Мы искали и почти нашли тень ее первого возлюбленного Накдимона Альтшуллера, в обоих его образах — и совсем юного влюбленного мальчика за столом в саду, в кругу большой гостеприимной семьи, и затем — через десятки лет в том самом бараке во дворе его дома, где он живет в окружении своих воспоминаний, уже точно зная, что ничего не вернешь… Трех девочек в “Бейт Бройде” мы не застали. Да и пройти к ним в гости оказалось невозможно: на воротах висел прочный замок, к которому не имело даже смысла прикасаться, поскольку он отделял не двор от улицы, а прошлое столетие от нынешнего. Я попыталась только расслышать, как там, за стеной, старшая, Шошана, и младшая, Бат-Шева, играют в четыре руки на рояле, с величайшими предосторожностями привезенном на верблюдах из Яффо; и разглядеть в окне склоненный над книгой профиль третьей, средней сестры, Рахели… Ничего не получилось, а свою фотографию с той прогулки я озаглавила в фейсбуке так: “Обалдевший переводчик у входа во временной портал осознает, что существуют вещи, которые нельзя через этот портал перевести”.

Музеев ее памяти не существует, но зато есть музеи киббуцев, где она жила — Кинерета и Дгании. Итак, первая цель ясна. Быстро нахожу телефон музея Дгании. Судя по написанному, там нам покажут и расскажут о жизни первопроходцев. Ровно то, что надо.

Звоню. Женский голос на другом конце провода вызывает острое желание прямо сейчас проверить в приложении Труколлер, не зовут ли собеседницу Двора Даян. Нет, не то, чтобы я с ней разговаривала когда-нибудь — я даже и ее сына видела только на черно-белых картинках, где он бравирует своей повязкой на глазу… Но почему же я уверена, что она обладала именно таким, жестким и властным, голосом, как моя телефонная собеседница — вероятно, киббуцница, ответственная за музей?

Из Дгании когда-то выгнали поэтессу Рахель. Она, еще вовсе не будучи поэтессой, жила там вполне киббуцной жизнью вместе со всеми, пока не выяснилось, что ее туберкулез перешел в ту стадию, когда он стал заразным. Сразу же и оказалось, что — у нас тут киббуц, сами понимаете, отдельных спален и отдельной посуды не предусмотрено, ухаживать некому, все в поле… Двора Даян — я обязана сказать это в ее оправдание — как раз была среди тех, кто пытался подыскать формулировку для изгнания помягче, но ее опередил другой киббуцник, который подошел к Рахели в столовой и произнес: «Ты больна, а мы здоровы, поэтому ты должна уехать». И Рахель уехала на следующее утро, когда все были в поле… А чеканная фраза этого энтузиаста вошла в историю, — после того, как несчастная бездомная больная женщина, к которой она была обращена, к изумлению и несчастью для него и прочих его соучастников, стала национальной поэтессой.

***

Я сообщаю «Дворе» в своем телефоне, что нас, конечно, интересует вообще все относительно первых киббуцников и построения Эрец Исраэль, но особенно мы хотели бы увидеть экспонаты, касающиеся пребывания у них, в течение нескольких месяцев, поэтессы Рахели.

«Мы пускаем в музей только группами!» — следует ответ.

«А вдвоем никак? А как же нам, если нам интересно…»

«У нас нет ничего особенного о Рахели. Поезжайте в музей «Хацер Кинерет»…

«Да, да, я знаю про «Хацер Кинерет», но вот у вас… Например, дом, где жила Рахель…»

«Они жили по несколько человек в одном доме!»

«Да, да, группами…», — бормочу я в ответ. «Они жили группами… А вот, ваша столовая, в которой ее…»

«Уже нет никакой той столовой!» — обрывает меня «Двора».

…Ну, хорошо. Туробъект номер один явно отпадает. Мы не группа. Да и столовой, в которой киббуцники объявили Рахели свой приговор, у них на самом деле и нет…

Ладно, тогда едем в «Хацер Кинерет». Рахель жила там раньше, задолго до Дгании, и уехала оттуда во Францию, в Тулузу, учиться на агронома, а потом, из-за Первой Мировой войны, не смогла вернуться на свой Кинерет и попала в Россию, где заболела туберкулезом, и только после всего этого, вернувшись в Эрец Исраэль в 1919 году на корабле «Руслан», оказалась в Дгании.

Отсюда, из «Хацер Кинерет», ее никто не выгонял. Она сама уехала с этой фермы первопроходцев, просто уехала учиться, проведя там перед тем примерно два года, в течение которых принимала участие в активном строительстве Эрец Исраэль посредством дойки коров и выпаса гусей…

Автоответчик сообщает, что у них открыто до пяти. Хорошо, тогда мы все успеваем… Через пару часов, перед выездом, на всякий случай звоню опять. На этого раз «ответчик», вернее, «ответчица» вполне живая, а не «авто». Она озабочено спрашивает: «Вы же здесь недалеко?» — «А что?» — «А то мы через полчаса закрываемся». — «Но два часа назад ваш автоответчик сказал…» — «Нет-нет, мы открыты только до трех».

Таким образом, отпал и второй наш туробъект. Ну хорошо, надо же ведь мыслить позитивно, в «Хацер Кинерет» я уже была, могу показать картинки и провести по ним экскурсию гораздо более подробную, чем их собственный экскурсовод…

Но туристический настрой не иссякает! У нас остается еще один объект. Уже остерегаясь всего вообще, на всякий случай звоню еще раз в «Хацер Кинерет».

«Скажите, а вот кладбище, где похоронена Рахель…» — «Кладбище открыто всегда! — радостно сообщает голос на том конце провода. — «Ну хорошо. Спасибо большое и на этом!»

И мы едем на кладбище, где похоронена Рахель. И Элишева тоже. И Наоми Шемер. И многие, многие другие. Оно открыто. Хотя бы оно — всегда открыто.

***

В Хацер Кинерет я была несколько лет назад. Как раз тогда из меня получилась полноценная туристка. «А у каких ворот встретились Рахель и Шазар?» — спросила я у местного экскурсовода. — «Вот у этих», — указала она уверенно именно на те ворота, которые я и сама предположительно назначила на эту роль. — «Спасибо!», — воскликнула я и кинулась было фотографировать, но она произнесла мне вслед: — «А может быть, и у тех…»

В общем, так. Все, что мы знаем и рассказываем друг другу, — это всегда всего лишь одна из версий… Ворота ведь — это символ, очередной временной портал. Все они — там. Мы приходим искать их на кладбище, а они — вот там, за запертыми воротами…

«Через все юбилеи и волн навороты,
через время, что злобно возносит топор —
вот рука, что снимает запор на воротах,
вот пастушка прекрасная вышла во двор.

Так давайте же вспомним мы это мгновенье, —
голос нового дня, восходящую трель,
что возносится ввысь, будто плач, будто пенье,
что звучит в этом имени чудном — Рахель…», —

написал в 60-х годах Натан Альтерман, когда его попросили отозваться на юбилей Второй Алии. Но ворота уже и тогда, опять, были прочно заперты, а это стихотворение стало мостом через пропасть времени, на котором встречаются  два прекрасных поэта, принадлежащие к двум поколениям, хоть и следующим одно за другим, но уже далеким друг от друга, поскольку в то время каждое поколение вместе с его историей было целой отдельной вехой (и даже волны Алии начали было нумеровать по поколениям, но потом сразу стало так тесно, что «Третья» и «Четвертая» Алия уже уместились каждая в пять лет).

Здание, где жили девушки-подопечные Ханы Майзель, то есть собственно Хават Аламот, сейчас находится внутри двора, но, как рассказала экскурсовод, это просто для удобства экскурсантов, а вначале оно было отделено от двора фермы каменным забором. Эдакий женский монастырь. А из столовой открывается сказочный вид. «Голубое око заглядывало в окна столовой, голубое око родимой земли», — писала Рахель о Кинерете. Я не знаю, почему, но Кинерет там, в своей южной части, другой, не такой, как в курортной Тверии. Там что-то происходит с воздушными потоками, или со световыми, или еще с какими-то до сих пор не изученными потоками. Но там краски ярче, и все более выпукло, и очень-очень красиво, как в ярком сне. И тот же самый эффект на кладбище, которое просто переполнено историей. У Рахели об этом говорится так: «Есть такие дни — деревья зеленее, есть такие дни — синее небеса…»

А еще тут была пальма. Сейчас ее больше нет, она погибла во время бури весной 2018 года. Пальма, у подножия которой лежит кладбище, где похоронена поэтесса Рахель, простояла больше ста лет. Я успела сфотографировать ее за две недели до того, в тот самый раз, когда  приехала сюда навестить Рахель в День Независимости Государства Израиль. Как раз тогда и был один из тех дней, когда «деревья зеленее и синее небеса».

Об этой самой пальме, тогда еще совсем молодой, говорится в стихотворении Рахели «Прикоснись к Голанам».

Прикоснись к Голанам через расстоянье,
тем, что приказали: здесь остановись.
Дедушка-Хермон застыл в своем сияньи,
снежную вершину поднимая ввысь.

Маленькая пальма есть там на просторе,
будто бы шалун с кудлатой головой,
будто бы ребенок, что спустился к морю,
чтобы свои ноги опустить в прибой.

Крокусы сияют, маки пламенеют,
оживила почву зимняя роса.
Есть такие дни — деревья зеленее,
есть такие дни — синее небеса.

Даже если нищей и согбенной буду,
потянусь к чужому я в чужих краях, —
как тебя предам я, как тебя забуду,
как тебя забуду, молодость моя?

Эта пальма была одним из мостов через время. Теперь его нет. И именно поэтому мы должны поддерживать и «реставрировать» еще оставшиеся мосты. Потому что то, что символизировала собой эта девочка, Рахель Блувштейн, в 1911-1912 годах на своем Кинерете, — любовь к этой земле, которая становится твоей сутью и за которую можно отдать все, — это именно то, что привело сюда и нас. Во всяком случае, таких, как я, и как те мои слушатели, которые пишут мне после лекции, что все никак «не могут отойти от Рахели». Это и понятно, я тоже никогда не смогу «отойти». Мы и не должны отходить. Мы должны поддерживать мосты.

Последнее четверостишие — это ее кредо. Это не пророчество, — в момент написания стихотворения все уже произошло — болезнь, нищета, предательство со стороны друзей и любимых, ее увлечение «чужим в чужих краях» — европейской литературой во время учебы в Тулузе, под влиянием М.Б… Вскоре она стала символом, поэтессой Рахелью, и благодаря этому все детали ее биографии теперь проступают тут сквозь ткань истории и не дают ничего забыть. Что касается извлечения уроков… Я совсем недавно видела обсуждение в фейсбуке по поводу ее изгнания из Дгании. И знаете что? Мнения опять разделились. Я в изумлении смотрела на эту ветку, и мне казалось, что участники дискуссии — непосредственные исполнители того приговора, а вовсе не их потомки.

Именно поэтому мы и должны поддерживать оставшиеся мосты.

***

…Когда я вижу, что кто-то из слушателей моих лекций о Рахели сдерживает (или не сдерживает) слезы, я думаю про себя: а почему я сама не плачу, а спокойно и отстранено пересказываю все перипетии этого переполненного смыслами сюжета? Наверное, потому что я, как и все те, кто пытается не плакать, все это пережила сама, — но я уже сделала это открытие раньше и научилась отстраняться, а на тех, кто меня сейчас слушает, это только что свалилось неожиданно? Осознание того, что у каждого из нас, у каждого в отдельности, все это (или почти все это) было — и бегство от того, кто готов дать тебе спокойное счастье, к тем, кто зовет строить новый мир; и свой Кинерет, да, свой собственный Кинерет, где ты — проводник света, льющегося с высших уровней и изливающегося через тебя на окружающих; а затем — изгнание из условной «Дгании-алеф», а иногда потом и из условной «Дгании-бет» и даже «Дгании-гимель» и т.д., со словами «ты не можешь находиться среди нас»; и своя «крыша мира» в условном Тель-Авиве, иногда даже с видом на море, где вокруг много друзей — и ни у одного из них нет возможности тебе помочь (совсем не обязательно подхватывать смертельную болезнь, чтобы оказаться в похожей ситуации…)

Потому что жизнь Рахели — это сюжет, и ни один из нас не миновал его главных поворотов. Мы все, принадлежащие по факту «алие 70-х», «алие 90-х» или какой-то еще более поздней алие, на самом деле пережили и свою «Вторую Алию», и свою «Третью Алию», и «Алию первопроходцев», и «Алию политиков»… Все это — этапы общей судьбы, которые в той или иной степени находят отражение в душе каждого из нас. Мы все находимся внутри сюжета, как Рахель, которая, взяв себе свое библейское имя, попала в самый водоворот своей миссии.

Один из моих слушателей написал мне, что он не плачет только потому, что он — отец воинов Израиля. И прочитав это, я поняла окончательно, почему я сама не плачу. Именно поэтому. Мы все не плачем в этой жизни, на данном ее этапе, только потому, что наши дети — воины Израиля. Мы внутри Сюжета. И только это важно.

***

И вот сейчас, через несколько лет после того визита, во время которого я искала ее за запертыми воротами, я сижу на скамейке рядом с ее могилой, и любуюсь Кинеретом, и фотографирую, и позирую для символической фотографии между могилами Рахели и Элишевы, и продумываю сюжет, нет, не романа, и не эссе, и не статьи, — а чего-то, что не может быть ни написано, ни переиграно, — я продумываю сюжет ее альтернативного будущего.

…Закончив в 1915 году обучение на агронома в Тулузском университете, она собралась домой, в Эрец Исраэль. Но уже шла война, и попасть в Палестину было вообще-то совсем невозможно. И она была не одна. С ней был Михаэль Бернштейн, ученый, физик, только что закончивший учебу в том же Тулузском университете. Они уже год были вместе. Они собирались создать семью. Их первый — и единственный, и последний — спор вышел о том, куда же теперь ехать.

Рахель рвалась домой, в Палестину. А Михаэлю Бернштейну нужен был университетский город, где для него есть работа! Европейский город, в Италии или же во Франции. Для него не существовало в тот момент возможности состояться профессионально в Палестине. Еврейский Университет в Иерусалиме появится только через десять лет. Технион уже существует, символически существует уже целых три года, но еще совсем-совсем не функционирует в качестве полноценного университета… Михаэлю Бернштейну нечего делать в Палестине.

Рахель рвется в Эрец Исраэль. На свой Кинерет. Она видит его во сне. Для физика Михаэля Бернштейна возможность физически заняться возделыванием болотистых почв звучит как… Как полная невозможность.

Они расстаются. Прощаются в Марселе, в порту. Она отправляется в Россию, где живет ее родня. Он едет в Бордо — там университет, и война пока еще не разрушила его функционирования… Но это ненадолго. Через короткое время, гонимый войной, Михаэль Бернштейн тоже окажется в России, на огромных просторах которой начнет разыскивать свою Рахель, а она будет скитается по городам, где живут ее многочисленные братья и сестры, а его удержит дома, в белорусском местечке Любань, болезнь, и он окажется не в состоянии сесть на поезд, с которого его просто скинут заполонившие страну беженцы, белогвардейцы, красноармейцы… Они так больше никогда и не встретятся.

Его следы нашлись в питерских архивах совсем недавно. Они указывали на то, что Михаэль Бернштейн всю жизнь проработал в Ленинграде школьным учителем физики.

…Никто из нас никогда не узнает ничего наверняка про людей, которые стали легендой. Все, что нам известно — это только сама легенда. И (сейчас скажу странное) каждый из нас вправе дописывать эту легенду собственными силами и на основании собственных предпочтений… И это такой совместный «тикун олам». Но, к сожалению, изменить историю не в наших силах. На моих лекциях, когда я заканчиваю свой рассказ о Рахели, публика смотрит на меня своими большими еврейскими глазами, в которых написано: вот если мы все вместе сейчас сделаем вид, что не поняли, что это конец, то она продолжит говорить и минут через пять будет happy end… А это не так. Его не будет. Рахель не спасли. Но зато сделали легендой…

***

Михаэль Бернштейн попал, что называется, как кур в ощип. Наверное, последнее, что он мечтал сделать в жизни — это стать знаменитым и войти в историю вот таким образом… А вышло именно так. Но нельзя винить его одного…

…Ведь что в альтернативном будущем она сказала ему — да, я отправляюсь с тобой. Потому что, когда надо выбирать между обожаемой страной и любимым человеком — ответ очевиден. Для меня ответ очевиден. Я еду с тобой.

В альтернативном будущем они вместе поехали в Бордо. А потом, возможно, оказались в Америке или в Аргентине. Или в Бразилии. А после войны, через несколько лет, вместе приехали в Палестину. И она была здорова.

В альтернативном будущем он начал работать в Технионе или же в Еврейском Университете. Он стал известным ученым. А она была поэтессой и переводчицей. И они были вместе. И она была здорова.

В альтернативном будущем они прожили вместе долгую жизнь.

И вот сегодня, позируя здесь, на ее могиле, для символической фотографии, я думала — ведь я собираюсь воплотить это ее альтернативное будущее. Почти что по описанному выше сценарию. И вернуться. Вернуться потом на ее Кинерет. На мой Кинерет. На наш Кинерет.

Вернуться вдвоем в Тверию и попасть наконец в музей Дгании, где больше не существует той самой столовой.

Реклама