ЗЕЛЬДА. НЕВИДИМЫЙ КАРМЕЛЬ. Биографический очерк

Мири Яникова

(все переводы стихов Зельды в этом тексте сделаны автором, Мири Яниковой)


Зельда

Стихи Зельды

ПРОИСХОЖДЕНИЕ

Отец Зельды, рав Шалом Шломо Шнеерсон, был правнуком адмора Цемах Цедека — внука Шнеура Залмана из Ляд, написавшего «Танию» и основавшего движение Хабад. Брат ее отца, рав Леви Ицхак Шнеерсон, был отцом раби Менахема Менделя Шнеерсона, Любавичского Ребе. Со своим двоюродным братом — седьмым хабадскими Ребе — Зельда в течение многих лет вела оживленную переписку. Его письма к ней начинались со слов «Зельде, моей кровной родственнице» («ле-Зельда шеарат бсари»).

Зельда не придавала особого значения своему «ихусу» (происхождению), и в этом она оказалась последовательницей деда со стороны матери, рава Давида Цви Хена, который вообще ничего не рассказывал семье о себе, до тех пор, пока дяде Зельды, раву Аврааму Хену, их «ихус» не стал известен окольными путями. Он получил документ о происхождении своей семьи из рук дальнего родственника и перекопировал его. Но во время погромов этот документ был потерян. Со стороны матери Зельды корни семьи прослеживаются до Барселоны 11 века. После изгнания евреев из Испании, во время скитаний, члены семьи были раввинами и врачами. В 18 веке прапрадед Зельды в возрасте семи лет оказался при дворе Раби Шнеура Залмана из Ляд. Семейная легенда рассказывает, что его мать так заботилась о его еврейском воспитании, что решилась отправить маленького сына в путь вместе со странниками, чудом оказавшимися в гостях в их доме в заброшенном местечке на землях Ашкеназа. Мальчика звали Эльханан бен Меир Хен. Так семья оказалась с самого начала связанной с этим хасидским двором. Сын раби Эльханана с 1866 года возглавлял хасидский двор в Чернигове. В 1875 году он назначил своим наследником в руководстве этим двором своего четвертого сына, раби Хаима Давида Цви Гирша Хена, который стал дедом Зельды со стороны ее матери. В его доме Зельда провела свои детские годы.

Таким образом, у нее был очень крепкий хабадский «ихус» с обеих сторон.

СОКРОВИЩНИЦА ДОСУГА

Она родилась 16 июня 1914 года в Екатеринославе. Ее родители, рав Шалом Шломо и Рахель Хен, были к этому времени женаты уже восемь лет. Новость о рождении у них дочери после долгих лет ожидания произвела большую радость во всей семье. Отовсюду приезжали родные, чтобы взглянуть на девочку, и отец с гордостью представлял ее им, завернутую в красивое одеяло, спускающееся до пола. Вскоре рав Шалом Шломо получил должность раввина в деревне Широкая, и семья переехала туда.

Революцию в этой семье восприняли с воодушевлением — многие евреи надеялись, что с ней закончатся их беды и притеснения. Мама Зельды даже сшила ей в ноябре 1917 года платье красного цвета, в ознаменование праздника. Идея коммунистов о всеобщем равенстве была пропущена в этой и во многих подобных семьях через призму хабадского видения и воспринималась Зельдой в течение долгого времени, как близкая ей. Однако почти сразу же начались страшные еврейские погромы, которые быстро разрушили иллюзии. В одном из них погиб дядя Зельды рав Шломо Менахем Мендель Хен, второй сын ее деда, исполнявший должность раввина в Нежине. Он отправился во главе делегации к городскому начальству с просьбой остановить погромщиков и был убит на обратном пути вместе со всеми сопровождавшими его.

Когда бандиты приблизились к месту, где они жили, их семья скрывалась в подвале больницы. Выйдя оттуда, они увидели, что их дом разрушен.

В течение жизни Зельда вела дневник, состоящий из отрывков поэтической прозы. Вот один из таких отрывков, описывающих ее ранее детство:

«Наш дом не был нам защитой, не был нам стеной.

Из разбитых окон дул ветер, одинокий ветер из того поля, где был убит дядя. Дом был разрушен. Потолок не закрывал неба, не удерживал бездны. Все было растрескавшимся, открытым Богу и ужасу.

Не было спокойных глаз, чтобы спрятаться в них, укрыться в них от одиночества. От путаницы в сердце, от темноты, от странных туч, от резни, от безумия.

Как сироты, блуждали «взрослые», и некуда было сбежать».

В 1918 году отец Зельды потерял свою должность, и семья переселилась в Чернигов к его тестю раву Давиду Цви Хену, исполнявшему должность городского раввина.

В четырехлетнем возрасте Зельда прибыла с родителями в дом своего деда по материнской линии, и семь лет, проведенные там, несмотря на тяжелые времена, были для нее счастливыми годами:

Мы имели сокровищницу досуга,
тонкого, будто утренний воздух,
досуга для сказок,
досуга для слез,
досуга для праздников и поцелуев,
досуга для бабушки, мамы и тети,
удобно сидящих
в сияющей лодке,
спокойно плывущих
на лодке покоя
вместе со звездами
и луною.

Зельду, единственную дочь, все в баловали. Дом всегда был заполнен гостями, как при настоящем хасидском дворе. Она получила еще в детстве уроки гостеприимства на очень высоком уровне. Например, кухарка, прежде чем приняться за работу, выходила к новым гостям и интересовалась, какую еду они предпочитают и что им есть нельзя. Все эти мелочи, которые вошли в подсознание девочки как обычные жизненные правила, помогли ей в будущем, когда вокруг нее спонтанно возник ее собственный «хасидский двор» в Иерусалиме 70-х годов.

ЧЕХОВ, ТОЛСТОЙ И СИОНИСТСКИЙ ГИМН

Дом ее деда был хасидским, но при этом открытым для других культурных влияний. Здесь почитали и русскую культуру.

Зельда росла между этими двумя культурами. Женщины в доме говорили по-русски и хорошо разбирались в русской литературе. Мать Зельды с сестрами часами обсуждали героев Толстого, Достоевского и Тургенева. В этих разговорах участвовали все, включая  случайных гостей дома. Зельда всю жизнь была привязана к русской литературе, особенно к Чехову и к Толстому. Она говорила в одном из интервью: «Толстой и его герои — они будто бы члены моей семьи, и я не воспринимаю их только как литературных персонажей. Я всегда жалела, что Соня так и не вышла замуж». Достоевского она любила меньше, но хорошо знала.

Дед рассказывал маленькой Зельде сказки и мидраши. Особенно она любила одного из их героев — рабби Лейба Сара, одного из учеников Баал-Шем-Това, за то, что тот был готов помогать людям, даже ценой потери собственного будущего мира. Она упомянет его позже в одном из своих стихотворений:

Если душа лишена желаний,
как роза —
достигни сердца вещей
одним прыжком.

Если душа лишена желаний,
как роза —
приди ко вратам
правды.

Если душа лишена желаний,
как роза —
перенесет
рабби Лейб Сара
тебя к блеску молний
и водопадам.

Если душа лишена желаний,
как роза —
не утони в темноте
до самого корня,
не дай затянуть себя бездне
до самой внутренней сути.

Свое первое стихотворение Зельда написала на русском языке в восьмилетнем возрасте. Это был гимн движения «А-Халуц», который дети исполняли «подпольно»:

«В России жизнь внутри дома и вне его были двумя разными мирами», — рассказывала она. — «Я росла в хасидской традиции и всю жизнь оставалась близка ее идеям. Мой дед был городским раввином, и наш дом всегда был открыт и полон народу. У меня было много подруг и друзей. Однажды к нам пришел парень, которого выгнали из другого города из-за того, что он был сионистом. Он поведал мне об Эрец Исраэль и о сионизме. Я очень впечатлилась. Я рассказала об этом моим друзьям, и мы создали что-то вроде молодежного движения. Естественно, это надо было скрывать, потому что любая сионистская деятельность была запрещена. На прогулке мы пели в полный голос мелодию и в сердце — слова на иврите».

В 1925 году Советский Союз разрешил «нежелательным элементам», в том числе раввинам, покинуть свои границы. Рав Давид Цви Хен собрал всю свою семью, и они отправились в Эрец Исраэль. Прощаться с ними на пристань прибыла вся городская община. «И когда пароход отправился в свой путь из Чернигова в Киев, вся община в один голос громко закричала: выходите с миром, наш святой рабби. Это были такие проводы, которых не удостоился ни один генерал, ни на одном заранее организованном для него банкете», — писал рав Авраам Хен.

ГОРНИЙ И ДОЛЬНИЙ ИЕРУСАЛИМ

«Мы прибыли в Яффо, был 1925 год. Я до сих пор помню, как я была счастлива. Это было счастье возвращения домой. Для моих родителей и для меня Земля Израиля всегда была родиной».

Зельде было одиннадцать лет, когда ее семья репатриировалась в Эрец Исраэль. Из яффского порта они сразу же отправились на повозке в Иерусалим. После почета, которым семья была окружена в Чернигове, им пришлось привыкать к тому, что здесь их воспринимали почти враждебно. Потом Зельда назвала это «тяжеловесной религиозностью старого ишува». Семья привыкла к уважению со стороны общины, а здесь к ним относились с завистью и подозрением, и видели в них «не совсем религиозных».

Ее дед умер почти сразу после того, как достиг Святой Земли, а через несколько месяцев от воспаления легких умер также и отец. Из-за отсутствия наследников мужского пола двенадцатилетней Зельде разрешили читать по ним кадиш, и она делала это, как положено, в течение года.

Зельда с матерью жили в районе Шаарей Хесед, и девочка училась в школе «Шпицер». Она вспоминала потом: «В школе я почувствовала себя чужой. Мне не создавали проблем и были добры ко мне, но ученицы были очень далеки от той атмосферы, которая окружала меня в Советской России. Там вся еврейская жизнь проходила в подполье. Все это было так далеко от мира моих одноклассниц. Там идеалы были нашим воздухом, и для нас, детей, тоже. Для того, чтобы не идти в школу в субботу, мы нуждались в сотрудничестве с учителем для придумывания поводов. Учительница была христианкой старого поколения и понимала мою маму. После того, как она уволилась, я больше не могла вообще ходить в школу… Там была высокая атмосфера, наполненная идеалами. В школе «Шпицер» я чувствовала удушье. Девочки здесь интересовались только рукоделием, одеждой и мальчиками, которых боялись. Я помню, как я думала, что никогда не буду принадлежать этому миру.»

После окончания школы Зельда пошла в учительскую семинарию «Мизрахи», где учились вместе религиозные и нерелигиозные девушки. Директор семинарии Хелена Барт была молода, воспитана на европейской культуре и занималась живописью. Под ее влиянием девочка тоже заинтересовалась живописью. В семинарии были хорошие учителя, среди прочих, там преподавала Нехама Лейбович. Учитель литературы понял и поддержал литературный талант Зельды.

Ее окружали подруги, многие из которых пришли из нерелигиозных поселений (единственное условие, которое им ставили — не нарушать шаббат публично). Именно в этой среде Зельда нашла себе лучших подруг.

Одноклассницы принадлежали к различным молодежным движениям, в том числе «А-Шомер а-Цаир», «А-Цофим» и даже «Поалей Цион». Зельда и ее подруги ходили слушать лекции на разные темы, в том числе о коммунизме…

Большинство ее одноклассниц оставили религию до окончания семинара или вскоре после этого. Некоторые из них остались ее подругами на всю жизнь. «Я не знаю, к кому я ощущаю большую близость, — к моим друзьям, которые и до сегодняшнего дня соблюдают заповеди, или же к другим. Заповеди очень важны для меня, но я не осуждаю никого, потому что только Всевышний читает в сердцах людей», — говорила она через много лет в интервью.

ВИДИМОЙ И НЕВИДИМЫЙ КАРМЕЛЬ

«Я вспоминаю сильнейшее впечатление, которое производил на меня свет днем и темнота ночью. И к тому, и к другому меня тянуло с какой-то прямо опасной силой», — говорила она в одном из интервью.

Одной из ее школьных подруг была слепая девочка по имени Гвира, которая жила в интернате для слепых. Зельда часто посещала этот интернат в качестве ее гостьи. Гвира была веселая и полная жизни, и это притягивало ее к ней. Однажды ночью они гуляли в саду, и вдруг сверкнула молния, которую увидела из них двоих только Зельда, а Гвира в это время продолжила говорить о своем. Зельда вспоминает, что в этот момент она поняла, какая бездна разделяет зрячих и слепых. В стихах она писала о том, что прекрасные пейзажи показались ей после этого случая «золотой игрушкой» по сравнению с чистой и абсолютной пустотой.

Она думала о слепых очень много и в последующие годы. В одном из писем к Рахели Кацнельсон-Шазар она предлагает специальный проект, касающийся слепых, «целый мир, более печальный, более темный, более богатый и светящийся». Она хотела записать их воспоминания на пленку и затем перепечатать их рассказы как можно более дословно. Она видела в этом посланничество и верила в том, что «не случайно встретила их в дни своей юности». Но, как она утверждала, ей нужна была «поддержка и трибуна». Рахель Шазар заинтересовалась, но проект так и не был осуществлен.

В последние годы учебы Зельда проявила интерес к живописи. Она рисовала натюрморты и портреты, в том числе она создала автопортрет.

В 1932 году она закончила учебу в семинарии. Они с мамой переезжают в Тель-Авив и поселяются в квартире на улице Раши. Зельда идет учиться живописи к художнику Хаиму Гликсбергу.

Ее новая тель-авивская подруга, скульптор Яэль Дориан Вайсман, описывала восемнадцатилетнюю Зельду как «привлекательную и веселую девушку, стройную, с толстой косой и большими черными сверкающими глазами». Они любили гулять в немецкой колонии Сарона, ходить на пляж и бегать босиком по песку.

Она проводит время в обществе новых подруг-художниц. Ее лучшая подруга по иерусалимской учительской семинарии, Иврия Шошани, тоже живет в это время в Тель-Авиве. Трудно представить, что Иврия не познакомила ее со своим тогдашним другом и возлюбленным, которого звали Натан Альтерман. С другой стороны, практически невозможно представить себе Зельду в дымном зале кафе «Шелег Леванон» или «Арарат». Скорее всего, ее знакомство с условным «кафе Касит» прошло, если можно так выразиться, «по касательной». Иврия Шошани потом тоже станет поэтессой, хоть и не очень известной. Они будут дружить с Зельдой всю жизнь. Их переписка включит в себя размышления о поэзии. В начале 70-х годов Зельда напишет Иврие: «Я считаю, что стихи надо сочинять так, как будто рассказываешь о чем-то Богу…»

В 1933 году ее мать вторично вышла замуж, и Зельда с мамой и отчимом переехали в Хайфу.

После «острого взгляда иерусалимского неба», в Хайфе к Зельде пришло ощущение свободы. О Кармеле она писала, что он является «сгустком счастья»:

Когда умру
и стану сущностью иною, —
отторгнется Кармель,
невидимый доселе —

тот сгусток счастья из цветов
и туч, и хвои,
вошедших в плоть, —
от уходящего к прибою
бульвара с соснами
на видимом Кармеле.

От смертного ль во мне —
слияние с зарею?
А запах моря?
А туманы в вышине?

А миг, когда и здесь,
над этою горою,
неотвратимо, —
все равно меня накроет
Йерусалима взор —
от смертного ль во мне?

Долгие годы она вспоминала Кармель как волшебное и идеальное место. В начале шестидесятых годов она пишет Йешуруну Кешету о «счастливых днях, проведенных на Кармеле возле моря». Ей принадлежит выражение «кармельская прозрачность» — для обозначения определенного цвета.

Возможно, когда она писала о «счастливых днях в Хайфе», она имела в виду, что там у нее был какой-то роман. У поэта Зерубавела Гилада есть стихотворение под названием «Память о Зельде», где он описывает ее в лирических тонах: «на Кармеле, как лилия на воде, сияет твое персиковое платье…»

В 1935 году она решила попробовать «независимую жизнь» и вернулась в Иерусалим. Она начала было учиться в «Бецалеле». Это был короткий, но счастливый период в ее жизни. Она попробовала зарабатывать в качестве маляра, но вскоре ее уволили с этой работы.

Тем временем, в Хайфе заболели одновременно и ее мать, и муж матери, и Зельде, после всего лишь нескольких месяцев «независимой жизни», пришлось вернуться. В Хайфе она пошла работать учительницей в религиозную школу для девочек. Отсюда берут начало ее «Записки учительницы», опубликованные впервые в «Двар а-Поэлет» в начале сороковых годов. Она описывает своих учениц — в основном это были девочки из бедного района Вади Салиб, имевшие много проблем в семьях. Она называет их «маленькие дети подземелья».

Она посылает в газету «Записки учительницы» и одновременно делится с друзьями своими стихами и рассказами. Некоторые из ее стихов тоже попадают в газеты — в «Давар» и в «Бамаала». Она также продолжает увлекаться рисунком и акварелью.

В конце тридцатых годов муж матери, рав Айзенблох, умер. Зельда с мамой вернулись в Иерусалим. Они поселились в маленькой квартире в Керен Авраам, на улице Цфанья 31. Этот дом она называет в одном из стихотворений «своим старым домом». Потолки протекали, в доме водились мыши, а из мэрии написали предупредительное письмо о том, что их балкон может обвалиться.

Вот отрывок из ее дневника, касающийся ее отношений с Иерусалимом и с Хайфой:

«Трудно выносить твое величие каждый день.

Твои ночи лежат глубоко в бездне. Твои горы высоки, и твои дома каменные и немые.

В тебе грешник улыбается, как праведник…

Ужасно быть в тебе больной и затерявшейся в снах.

Ведь нет боли, нет преступления и нет любви, которым ты бы удивился.

Ведь ты уже все слышал, все видел, все ты уже знаешь.

Кто не рыдал на твоем лоне? Кто не целовал твоих ног?

Тяжело нести твою корону.

Кармель наивнее, чем ты, зеленее, чем ты, веселее, чем ты, теплее, чем ты.

Почему я тебя люблю?»

«УЧИТЕЛЬНИЦА ЗЕЛЬДА»

Зельда расстраивалась, что она не может воевать в «Хагане». Во время осады они с матерью пережили нелегкие дни. В их квартире на нижнем этаже скрывались от снарядов остальные жильцы дома. «Все соседи были у нас со своими младенцами. И это было хорошо. Это давало надежду», — писала она.

В Иерусалиме Зельда работала учительницей в средней школе. Вот свидетельство одного из ее учеников, писателя Амоса Оза, которое невозможно не привести здесь:

«Все, о чем говорила учительница Зельда, было привлекательным для сердца и немного неожиданным, как будто бы мы учили у нее новый язык, очень близкий к ивриту и несмотря на это щемящий сердце: горы она называла иногда «высотами», звезды — «небесными светилами». Бездна была «великой бездной», а деревья назывались «деревами», и даже чаще всего она называла каждое из них его именем.

Если ты вдруг высказывал мысль, которая ей нравилась, учительница Зельда указывала на тебя и тихо произносила: посмотрите все, вот стоит ребенок, залитый светом… При этом, если ты говорил глупости или просто хотел привлечь внимание, учительница Зельда обрубала тебя холодным и тихим голосом, в котором не было ни крупицы улыбки или легкомыслия: «Но это немного глупо» или «хватит болтать». Очень быстро мы научились остерегаться и говорить точные слова…

…Странный иврит, язык страшных сказок, хасидских майс и народных притч, иврит, насыщенный идишем, нарушающий все законы, смешивающий мужской и женский род, прошлое и настоящее, иврит небрежный и даже спутанный, но сколько жизни было в этих рассказах!.. Мне нравился способ, которым учительница Зельда ставила слова одно за другим. Иногда она произносила одно обычное повседневное слово рядом с другим словом, обычным и банальным, и вдруг из их сочетания, из того факта, что они находились рядом друг с другом, два обычных слова, которые не привыкли быть вместе, — вдруг между ними пробегала какая-то электрическая искра».

В интервью Рахели Голландер-Штейнгарт Зельда рассказывает:

«Несмотря на то, что я не пережила Катастрофу, я чувствую себя так, как будто бы я пережила ее. Катастрофа — это часть моей жизни… Как учитель, я колебалась по поводу того, как подходить к вопросу Катастрофы. Как рассказать молодежи о том, что делали люди, чтобы они не пришли к отрицанию самой жизни. Я не нашла настоящего решения. И все равно мы должны пробовать рассказывать им. Мне кажется, что самым правильным способом будет преподавание не истории, а литературы о Катастрофе. Нужно читать с учениками произведения, свидетельствующие о том, что дух горел в сердцах до последнего вздоха».

«Конечно же, у меня были кризисы — периоды, когда я никак не могла понять Божественный замысел. И все равно я уверена, что страдание не бессмысленно, и не является результатом слепой судьбы. И когда веришь, что жизнь имеет смысл, можно выбраться даже из очень глубокой ямы. У меня лично есть сильное ощущение, что ничего не происходит просто так, а все направляется рукой Бога. Но есть исключение — то, что я сказала, не касается Катастрофы».

«Я помню, что в момент, когда ужасные известия пришли в Эрец Исраэль, я жила в «Керем Авраам». Из окна я видела провода, которые казались нарисованными линиями, частью пейзажа. Однажды в них вспыхнул пожар, и вдруг все изменилось, спокойные линии превратились во что-то ужасное. И я сказала себе: такой была реальность, против которой оказались евреи Германии и Польши: вдруг их соседи превратились в чудовищ».

Будучи молодой девушкой, я поехала в Тель-Авив, чтобы послушать свидетельство одного из уцелевших в Катастрофе — человека, которому удалось каким-то образом выбраться из Польши и приехать в Эрец Исраэль. Я до сегодняшнего дня помню, как он выглядел: он был высоким и широкоплечим. Слушать о том, что он видел и что испытал — было совсем иначе, чем читать об этом в газетах. Мне казалось, что это произошло со мной. Потом меня преследовал вопрос, как бы я вела себя в этих условиях. По поводу каждого своего знакомого я спрашивала себя, что бы он делал, если бы оказался там? »

«Я чувствую, что нет большего величия, чем величие женщин и мужчин, которые выстроили себя и вырастили семьи после того, как пережили Катастрофу. Это то самое положительное начало, которое проявил Йосеф по отношению к жизни, после того, как его бросили в яму. Величие Йосефа, по моему мнению, проявляется в том факте, что он согласился продолжать жить, верить в Бога, в любовь, в семью, после того как братья кинули его в яму. Я по себе знаю, как трудно продолжать жить после того, как тебе нанесли обиду, несравненно меньшую, чем эта. Нет ничего проще, чем хотеть умереть».

«У человека есть выбор. Это вопрос «тшувы». Человек не привязан навеки к грузу самого себя. У него есть возможность выйти из отчаяния, из злости, из внутренней тьмы».

«ЗЕМЛЯ КНААН»

После войны они с мамой поехали в Хайфу к родственникам. Там, через шидух (сватовство), она познакомилась со своим будущим мужем Хаимом Арье Мишковским. Младшая сестра Хаима рассказывала, что родственница Зельды обратилась к их младшему брату с просьбой о шидухе для «очень необычной девушки», и тот ответил: «Если она необычная, то у меня есть для нее кое-кто тоже необычный — мой брат Хаим».

Хаим был высоким красавцем. За свой рост он получил прозвище «Хаим Аруким» – что означало «Длинная Жизнь». У него, как и у Зельды, был хороший «ихус»: он был внуком рава Ицхака Блазера, одного из основателей движения «Мусар», которое возникло в литовских ешивах в середине 19 века.

Хаим учился в ешиве «Хеврон». Во время погрома 1929 года его жизнь, как и жизнь нескольких его товарищей, спас их арабский сосед. Только после смерти Хаима, в 1971 году, стало известно, что он подверг опасности свою жизнь, чтобы спасти одного из своих друзей от преследователей. Он не рассказал об этом даже Зельде.

Он имел раввинскую смиху, то есть право исполнять обязанности раввина, но он оставил ешиву и работал бухгалтером. Писатель Хаим Беэр говорит о нем: «Хаим Мишковский был типичным «литовским» ешиботником, как по внешнему виду, так и по характеру — недоверчивый, скромный, чувствительный».

О своем шидухе — между хабадницей и выпускником «литовской» ешивы — Зельда любила рассказывать с иронией. Она говорила, что когда ее в молодости спросили, согласится ли она выйти замуж за нерелигиозного парня, она ответила: как же так, когда я буду зажигать субботние свечи, он будет поджигать свою сигарету? Нет, это невозможно. Но вот она вышла за «литовского» парня, и в результате, в тот момент, когда она зажигает субботние свечи немного раньше времени, как принято у хабадников, ее муж, для которого суббота еще не наступила, как раз жадно затягивается последней сигаретой…

Хаим был тихий, с высокой душой и тонким чувством юмора. Он был старше Зельды на шесть лет. После первой встречи с ним Зельда написала своей подруге Рахели Лерер: «Добавить к его описанию почти нечего, кроме внешности: до ужаса высокий, черноволосый, молчаливый-молчаливый-молчаливый, религиозный в простом смысле этого слова…» В письме к другой подруге она отмечает: «В его обществе я чувствую такой покой, внутреннее умиротворение, какого никогда прежде не знала в присутствии людей… Как будто во мне нет ничего лишнего, и в нем тоже. И во всем мире». А вот еще отрывок из ее письма: «Хаим — пещера, в которой я скрываюсь от молний и громов. Хаим — это настоящая «земля Кнаан», древняя, в которую праотец Авраам прибыл после опасных духовных приключений, и в которой он считал звезды».

ШТЕЙН, КОТОРЫЙ НЕ БЫЛ КАМНЕМ

…Что же это были за «опасные духовные приключения»? В одном из своих стихотворений она произносит, о ком-то другом, такие слова: «Он не был камнем, и он не был горой, и не был Кнааном». О ком это?

Незадолго до встречи с Хаимом она познакомилась и хотела связать свою жизнь с другим человеком. Устройство души этого человека было похоже на строение ее собственной души — он был поэтом, как и она.

«Дух поэзии и смерти… Что-то тонкое и туманное все-таки есть в его лице, что пробуждает фантазию и напоминает поэзию Блока. И это меня волнует», — пишет она подруге.

О ком идет речь? Его зовут Шломо Штейн. Его фамилия означает «камень». Отсюда и строчки из ее стихотворения: «он не был камнем…»

Зельда и Шломо Штейн познакомились в Иерусалиме в 1949 году. А потом она встретилась с Хаимом. Она писала подруге, что находится «на распутье». Она действительно стояла в тот момент перед важнейшим выбором, и в конце концов выбрала Хаима — выбрала «жизнь».

Шломо Штейн родился в Варшаве, где в 1935 году выпустил свой первый сборник стихов. В его втором сборнике, вышедшем в 1961 году, по прошествии более чем десятилетия после его расставания с Зельдой, есть несколько стихотворений, посвященных «З.», и даже «З.Ш.» — Зельде Шнеерсон. Одно из них начинается словами: «Любящая мою душу издалека — как ты разгадала ее бездну?»

В письме от 2 августа 1949 года Шломо Штейн пишет Зельде: «Я несчастен и немолод, и вообще несовершенен, беден, и душа моя горька. Хватит ли тебе этого для нашего счастья?.. Если ты велишь мне прийти, я немедленно приду…» Письма, которые писала ему Зельда, пропали, но из его следующего письма становится ясно, что она уведомила его о том, что приняла предложение руки и сердца от другого.

Он снова пишет ей, и она опять колеблется. «Я ответила ему, что буду верна до могилы своему мужу, и да укрепит меня Бог… Все это было сном», — исповедуется она в эти дни подруге. Последнее письмо от Шломо Штейна содержит всего одну строчку: «Примите пожелания любви, добра и милосердия. Будьте счастливы во всем. Шломо».

Так и получилось, что она выбрала стать поэтессой в мирной и спокойной «земле Кнаан», а не музой бедного и мятущегося поэта, которого так или иначе вскоре забыли.

ПИР

В 1950 году Зельда и Хаим поженились в Иерусалиме. Свадьба состоялась в доме ее родственника. Одна из ее двоюродных сестер рассказывала: «Это была очень впечатляющая свадьба, одна из самых красивых, какие я видела. Там пели. Пели так много…»

На этот пир
все миры придут,
за миром — мир,
факелы зажгут,
во дворце тела,
где праздничная суета,
в замке, распахнувшем свои врата
солнцу,
боли,
сумасшедшему бытию,
в царстве,
заключившем союз
под голоса
скрипок желанья
с чудом
и с океаном,
в этом храме
нежности вечной,
что изваяна
во тьме
растаявшего мгновенья.

Хаим поселился вместе с ней и ее мамой на улице Цфанья 31. Он нашел и здесь работу бухгалтера. Зельда работала учительницей. Хаим любил чтение и кино. Почти каждый день он менял в библиотеке книги для себя и для жены. Они любили вместе сочинять сказки. Их жизнь протекала в покое и в гармонии. «Мы молчали вместе и хорошо понимали друг друга», — рассказывала она своей подруге.

Их дом стал для них убежищем и защитой от внешнего мира. Она писала: «Меня и Хаима Бог создал как единое целое, вернее будет сказать — единый Божественный замысел, единый Божественный намек. Мы были изгнаны из райского сада… и мы живем на облаке, и ворота нашего дома — радуга в облаке. У нас обоих есть туманные воспоминания о связи между нами, которая была до нашего рождения…»

Двадцать лет они прожили на этом «облаке». Если бы не Хаим, Зельда не стала бы поэтессой. Хаим очень поддерживал ее творчество. Когда у них были гости, он, дождавшись, пока жена выйдет на минуту на кухню, с гордостью читал друзьям ее опубликованные стихи.

Из писем Зельды следует, что она пыталась забеременеть, лечилась, но надежды не было, потому что у нее было больное сердце…

«ПОДАРКИ»

Ее первые тексты написаны поэтической прозой, без огласовок, и фразы в них разной длины. Только в пятидесятых годах она начала посылать в печать огласованные стихи (проставленные огласовки означали, что они рассматриваются автором именно как стихи, а не как проза), часть которых базировалась на ее более ранних прозаических текстах.

В своих письмах Зельда рассказывала о «преградах», которые мешали ей опубликовать стихи. Она не имела обыкновения хранить их. Она посылала их в письмах друзьям, как своеобразные «подарки», не оставляя копии для себя. Она записывала стихи на клочках бумаги, которые лежали тут и там по всему дому и нередко пропадали. Посетители ее дома помнят, что клочки бумаги со стихами были разбросаны на полу и под кроватью. Многие пропали. Часть сохранилась в тетради, которая была послана ею Йешуруну Кешету. Перед выходом ее первого сборника она обратилась к друзьям – в частности, к Циле Сонино из киббуца Кабрири, — с просьбой прислать ей «подарки», которые у нее сохранились.

Одна ее поэма потерялась в годы Войны за Независимость, и Зельда очень удивилась, когда ее двоюродная сестра Мирьям расстроилась из-за этого. Она утверждала, что поэма вообще не имеет никакого значения, по сравнению со множеством потерянных юных жизней.

Мирьям Кидрон посылала ее стихи Ш.Шалому, Давиду Шимони и другим. Ответные письма были полны извинений и обещаний, но стихи, посланные Ш.Шалому, так и оставались у него до самой смерти Зельды. Яаков Фихман, Йешурун Кешет, Авраам Карив, Ривка Кацнельсон, Исраэль Коэн и другие публиковали стихи и отрывки из ее прозы в редактируемых ими журналах в сороковых, пятидесятых и шестидесятых годах. На эти стихи широкая публика не отозвалась.

Зельда относилась к своим публикациям, кроме всего прочего, и как к источнику заработка. Она не скрывала этого от издателей. В конце пятидесятых годов она пишет Йешуруну Кешету: «Преподавание убивает во мне стихи, и поэтому я на год его прервала. Я хотела бы напечататься в «Даваре», потому что там платят. Просто из-за денег, которые мне нужны».

Была одна особенная причина, по которой она не хотела много публиковаться, выпускать книги и вообще ассоциироваться со званием «поэтессы», и причина эта была актуальна до смерти ее матери в 1965 году. Та была скромной и глубоко религиозной женщиной, и Зельда чувствовала, что для нее необходимо, чтобы дочь, так же, как и она сама, не выходила за рамки дозволенного «царицам». Что поделаешь, если ты и на самом деле царского происхождения…

«БОЛЬ ОТ СОПРИКОСНОВЕНИЯ С МИРОМ»

В письме Йешуруну Кешету Зельда пишет: «Видимо, я уже в значительной мере преодолела боль от соприкосновения с внешним миром и страдания от раскрытия душевных секретов перед чужой публикой». В следующих письмах она обращается к нему с просьбой собрать вместе имеющиеся у него ее разрозненные стихи и говорит о планах их издания: «Вдруг я очень этого захотела, и я стараюсь не стесняться их недостатков и любить их так, как мать любит своего больного ребенка».

В 1958 году она писала Кешету: «Я подумала сейчас собрать все вместе и посмотреть, что там происходит, что является частью души и что — частью повседневных мыслей, которым я не нашла вовремя выражения. Возможно, мне удастся найти его сейчас». Она просит совета, как ей собрать весь «материал», разбросанный в разных издательствах, и спрашивает, стоит ли этим заниматься. Когда-то она послала самому Кешету целую тетрадь стихов, которая так и осталась у него. Она колеблется между желанием издать книгу и неуверенностью в своем творчестве.

«Возможно, у меня в глубине живет некий скрытый страх перед читателями и перед чужими, которые залезут мне в душу и найдут влияния, которых нет, и недостатки, которые есть и которых нет. Конечно, это неправильный страх и нужно его преодолеть, но во мне есть тысячи тайных суеверий».

В конце пятидесятых Йешурун Кешет собрал ее стихи, написал о них восторженную статью в литературном приложении к «Давару» и собрался выпустить книгу в издательстве «Двир», но так этого и не сделал. Стихи остались у него, некоторые в единственном экземпляре. Зельде написала также Рахель Кацнельсон, и тоже рекомендовала ей издать книгу. Файвел Мельцер, который был ее учителем в семинарии, хотел выпустить ее стихи в издательстве «Рав Кук»…

Но одна лишь Йона Воллах смогла среагировать на эти стихи так, что ее энтузиазм привел наконец в действие пружины, буквально «вытолкнувшие» наконец в печать книгу Зельды.

Первый сборник стихов Зельды под названием «Пнай» появился сразу после победы в Шестидневной Войне, и это во многом определило его судьбу и дальнейший сильный интерес к поэзии Зельды. В эти дни все были так поражены произошедшими в реальности чудесами, явным вмешательством Всевышнего, определившим исход войны, что вопросы религии овладели умами и перестали отодвигаться на задний план. В это всеобщее потрясение органично вписались стихи Зельды, в которых, по словам критика Менахема Бена, «из материальности мира встает Бог».

Под словом «пнай» — «досуг» — она имеет в виду духовную свободу, исток которой лежит в каббалистическом понятии «цимцум» («сокращение»). Всевышний произвел «сокращение», чтобы освободить место для творения, для человека. И это свободное место полно Божественного присутствия. «Пнай» — это Суббота, и это тот промежуток времени, который необходим для создания стихотворения.

Вопрос имени был очень важен для Зельды и сопровождал ее всю жизнь. Ей не нравилось звучание ее имени, но когда мать, еще во времена ее детства в России, предложила ей поменять его на «Женя», она отвергла предложение. В Эрец Исраэль ей предложили поменять «Зельда» на «Зива», она тоже отказалась. И именно своим первоначальным именем, без фамилии, она подписала свою книгу, ответив редактору на вопрос о том, как писать имя автора — «просто Зельда».

Есть у каждого имя,
что дал ему Бог,
и то, что дали отец и мать.

Есть у каждого имя,
что дала ему стать
и улыбка, и то, что дали покровы.

Есть у каждого имя,
что дали вершины,
и то, что дали ограды,

есть у каждого имя,
что дали созвездья,
и то, что дали соседи.

Есть у каждого имя,
что дали грехи
и дали его желанья.

Есть у каждого имя,
что дали враги,
и то, что дала любовь.

Есть у каждого имя,
что праздники дали,
и то, что дала работа.

Есть у каждого имя,
что дало ему время,
и то, что дала слепота.

Есть у каждого имя,
что дало ему море,
и то, что дала ему смерть.

Зерубавел Гилад, который принес Зельде только что вышедший из типографии экземпляр ее книги «Пнай» от имени издательства «А-Киббуц а-Меухад», рассказывал, что Хаим поднес ему стакан вина с печеньем, «чтобы он благословил им книгу Зельды».

«ДВЕ ОСНОВЫ»

Вот что рассказывает Аза Цви, одна из подруг Зельды (действие происходит в 1965 году):

«Однажды я привела к ней Йону Воллах. Мы сидели за столом и разговаривали, и я попросила Зельду почитать стихи. Она прочитала «Из стихов детства», и еще. Йона была поражена, возможно, даже потрясена. Что это, спросила она, почему эти вещи просто так валяются? Надо собрать их в одну коробку. Надо напечатать их на машинке и выпустить книгу! И этой простой фразой она как будто бы произнесла: да будет свет! Она не просто пассивно восприняла эти стихи, как мы все, а захотела немедленно распространить их, ради самих стихов и ради их читателей… Молодая поэтесса, которая еще не выпустила ни одной книги, уверенно и решительно протягивает руку поэтессе, старшей по возрасту. Было решено, что Йона одолжит свою большую старую пишущую машинку. Был выбран «носильщик», который ее принесет. Мне было поручено напечатать стихи, несмотря на мою нелюбовь к машинам и даже к пишущим машинкам…»

Когда машинка была доставлена к Азе домой, оказалось, что к ней прикреплена записка Йоны: «Дорогая Азка, спасибо, спасибо тебе, что привела меня в это чудесное место и к этой чудесной женщине!.. Пожалуйста, сделай два экземпляра и передай мне тоже эти прекрасные вещи».

Таким образом были собраны и отданы в печать стихи, вошедшие в первый сборник Зельды под названием «Пнай». Когда он появился на прилавках книжных магазинов, поэтессе было уже пятьдесят три года.

Прочитав целиком «Пнай», Йона Воллах написала Зельде: «Шалом, Зельда, тебе и твоим рукам, помогающим тебе писать. И я пишу тебе тут сильные слова, которые произвели во мне твои стихи. Только сегодня мне удалось прочитать их, одно за другим, и закончить полностью всю книгу. И каждый раз сильный физический трепет предвосхищал созерцание кожей, которое предвосхищало текущие слезы, которые предвосхищали охватывающий меня паралич. И все это держало меня в стихотворении и не давало перейти к другому стихотворению. И происходят еще более тонкие вещи, и прости меня, что я пишу об этих вещах. Ты создаешь миры, Зельда. Это окончательная вещь, которая во власти поэта. И это делает меня лучше, и красота, которую ты создаешь, заставляет меня испытывать сильное стремление, поражает меня тоской, и я помню, что я еврейка. И эта книга приводит к действиям, а не только к постоянному перечитыванию, и не только к знанию, и не только к видению. И нужно писать много стихов. Как будто бы человек — единственный свидетель, и все души находятся в ужасном брожении. С любовью, уважением и почитанием, Йона».

У Зельды были всего три личные встречи с Йоной Воллах, которая была младше нее на тридцать лет, и первая из этих встреч привела к выходу сборника «Пнай», а вторая – к написанию Зельдой стихотворения «Две основы»:

Говорило
пламя кипарису:
в час, когда я вижу —
ты стоишь, спокоен,
строен, неподвижен,
гордостью наполнен,
в этот час всегда я
гнева преисполнено:
как же без движенья
все прожить невзгоды —
без воображенья,
без глотка свободы,
без глотка безумья,
в древней мрачной гордости?
Только дай спалить мне
все сезоны года,
и твою зависимость
эту без исхода
от дождя и бури,
от земли и ветра…

Дерево молчало,
ведь ему известно:
есть в нем дух безумья,
есть в нем дух свободы,
и воображенья в нем
тоже не измерить.
Пламя не поймет его,
пламя не поверит…

После выхода «Пнай» газеты писали: Появилось новое имя в поэзии», «Пнай» — одна из самых интересных поэтических книг»… Квартира Зельды сразу превратилась в место паломничества молодых авторов и просто почитателей.

Один из экземпляров «Пнай» Зельда подарила Йоне Воллах с надписью: «Йоне, огненному ангелу».

«ПОКА ЖИВ БЫЛ ЦАРЬ…»

«Я живу все время в волнении за здоровье Хаима, который страдает от дыхательной недостаточности и сильной слабости. Каждый день, когда он возвращается с работы более или менее с хорошим самочувствием — для меня праздник», — пишет она своей подруге Иврие Шошани. И в письме к Ш.Шалому: «Я живу в ужасном страхе за его судьбу и не знаю, как я справлюсь с этим — душой, телом, мозгом, моей жизнью».

Хаим Мишковский умер в 1971 году в возрасте 62 лет от болезни сердца и легких.

Пока жив был царь —
внутри дома
царской дочери честь
обитала.
А сейчас все, что было в доме,
вдруг осколками стало.

Пока жив был царь —
скромность здесь была,
был здесь праздник,
и Суббота лилиями цвела,
а сейчас она — будто рана.

Пока жив был царь —
мысли сердца, как птицы, летели
и вечернего ждали покоя.
А сейчас — мои корни лежат перед всеми,
и люди по ним проходят.

Ее вторая книга, «Невидимый Кармель», появилась в год его смерти и посвящена «Хаиму, да будет благословенная его память». В ее стихах после этого очень часто поднимается тема траура и печали:

Когда ты был здесь,
взор карих глаз меня хранил,
и вдруг соприкасались мысли
концами крыл.

Когда ты был со мной,
среди всех перемен
были основы старых стен,
что делились с нами
легендами невзначай,
когда вечерами
мы пили чай.

А сейчас стены не защищают,
они закрылись в своем молчаньи
и не сберегут от паденья во тьме,
сейчас стены — известка, цемент,
сейчас они — чужая основа,
как и смерть, они безответны снова.

Название ее третьего сборника «Не отдаляйся» может быть истолковано не только как обращение к Всевышнему, но и как просьба к ее покойному мужу…

А вот – из дневника поэтической прозы:

«Мне снилось, что ты живешь в другом городе, и я не знала, почему это так.

Я очень старалась понять, но не знала, почему.

И вдруг я подумала с радостью: но это же может измениться, ты можешь прийти и жить рядом со мной.

Когда я проснулась, мне было очень радостно, потому что мне казалось, что ты придешь.

И прошло довольно много времени, пока я не узнала, что ты не вернешься, а это я вернусь к тебе».

«СТРАННО БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ…»

Вот еще отрывки из дневника поэтической прозы Зельды:

«Когда я вижу счастливого человека, мое сердце переполняется благодарностью к нему. Он как источник, светящийся где-то там, даже если у меня нет сил пойти туда, чтобы увидеть его.

Когда я вижу человека, светящегося изнутри любовью — и любимого — у меня есть желание защитить его от злодеев, угрожающих ему снаружи, и от бесов, сидящих у него внутри. Потому что чувство, что существует счастье, и красота, и любовь, даже если в этом воплощении они не живут со мной — меняет жизнь, освещает ее.

О своей печали стоит рассказывать только Небесам. Как тот мудрец, которого пришли утешать и рассказали ему о том, что у других людей тоже случились несчастья, и он ответил: зачем вы добавили печаль к моей печали. Так же, как когда рассказываешь о своей ужасной боли, и говорят тебе: также и у другой (которая, без всякого сомнения, не менее важна, чем я) есть точно та же беда, — этим отбирают особенность, ужас моей беды. Превращают большой вулкан, который изрыгает облака красного дыма и заслоняет им весь мир, во что-то, что есть в каждом доме, также и у соседки. Кладут вулкан в ящик — ящик возраста, некоего типа одиночества, некоего типа состояния здоровья, некоего типа судьбы, типа поколения, типа семьи.

Но не существует двух одинаковых ветвей, нет двух одинаковых капель. И если они появятся — мир вернется к хаосу».

И еще:

«Я не могу заснуть. Снаружи идет дождь, гром и молнии. Мне кажется, что кто-то пытается открыть дверь. Я зажигаю свет и выглядываю наружу через стеклянное круглое отверстие в двери. Кажется, это шумела кошка, которая пряталась от дождя в картонной коробке у дома соседей. Снаружи проезжает машина и шумит ветер, — какое дикое одиночество.

Наверно, есть некая маленькая девочка, у которой нет родителей и которую никто не любит. Как было бы хорошо, если бы она жила со мной. Я бы баловала ее, рассказывала ей сказки, покупала ей подарки. Но было ли бы это хорошо для нее? Было бы это подготовкой к жизни?

Потребность давать любовь у многих женщин не меньше, чем потребность получать любовь.

Я думаю о том, куда повернется остаток моей жизни…

После этого я думаю о дожде над кладбищем, и о дорогих мне людях, обратившихся в прах, и умоляю их попросить милосердия у Создающего жизнь и Оживляющего мертвых, чтобы Он не забрал у меня дух святости, потому что я боюсь искривлений, которые несет одиночество, и иногда вдруг скучаю об утренних благословениях, которым известны все страдания одиночества и соприкосновения с людьми.

И я скучаю по утренним благословениям».

В 1976 году она переехала в район Шаарей Хесед, расположенный рядом с Рехавией. Она уже была известной поэтессой, имела много друзей и почитателей.

Пьяная, взбалмошная,
кровоточащая воля,
навязавшая себя
судьбам и тайнам мира,
вспыхнет в сердце
моего поколения.
Она свободный и праздничный воздух
сожмет в неумолимой длани.
Солнце и бездны — будто бы скот
на ее полях.

Странно быть женщиной,
слабой, простой и домашней,
в поколении силы,
в поколенье насилья,
быть усталой, стеснительной,
в окруженье холодном,
в окруженье торговцев,
в окруженье, в котором
Орион, и Луна и Плеяды — огни
от рекламы, значки на погонах.

И шагать по улице затемненной,
шагать, тихонько себе размышляя,
в ароматном персике трогать Китай,
наблюдать Париж в кинотеатре,
а они в это время летят вокруг света
а они летят среди звезд.

Быть среди напавших,
среди покоренных,
когда смущено любое созданье,
испугано, одиноко.
Странно быть среди
облаков враждебных,
когда сердце стремится
к тремстам десяти мирам.

Она помогала тем, кто переживал душевный кризис. Через короткое время после смерти Хаима Зельда пригласила к себе жить знакомую девушку, которая только что вернулась к религии. Она поддержала ее, уговорила сохранить отношения с родителями, помогла ей найти мужа. Потом появилась еще одна такая девушка. В течение тринадцати лет в доме Зельды жили, одна за другой, несколько девушек — не все были вернувшимися к религии, но все соблюдали заповеди. Каждой из них она помогла создать семью, относилась к ней, как к родной дочери, а потом к ее детям — как к собственным внукам.

В душе Зельды как бы хранился один из осколков души Иерусалима. Другой осколок души Города достался Лее Гольдберг. Очень трудно поверить, что они не были знакомы друг с другом, хотя, конечно же, они не были знакомы. Их точки пересечения находятся не здесь. Наверное, они там, в Небесном Иерусалиме. Там они ходят по одним и тем же улицам. Там — корни их поэзии. Эти корни рядом, и исходят, в свою очередь, из одного и того же корня. Некоторые их стихи даже называются одинаково («Мой старый дом»). В других — одни и те же образы, например, одинокой плачущей маленькой девочки, которую может утешить только Бог:

У Луны на устах — Тора́.
Цикламен, анемон, гора —
все с восторгом Луне внимают.
Только девочка эта рыдает.

Не услышит ее анемон —
анемон в Тору́ погружен,
анемон пылает, как стих.
Не услышит ее цикламен –
он дрожит, будто взятый в плен
этой тайной, что он постиг.
Не услышит ее гора,
в горних мыслях —
только Тора́…

Но и ветер пришел
ароматный, на крыльях паря, —
поклониться надежде
и в сердце запеть и взлететь,
восхититься,
уплыть за моря…

БУМАЖНЫЙ КОРАБЛИК И МОРЕ ОГНЯ

Зельда любила Льва Толстого, Достоевского, Бунина, Горького, Паустовского, Бабеля, из поэтов — Маяковского, Блока, Есенина, Рильке. Она почитала Эльзу Ласкер-Шюлер, и даже написала о ней два стихотворения. В последние годы она увлеклась поэзией на идише, в особенности стихами Ицика Мангера и Яакова Фридмана. Из ивритских поэтов Зельда любила Шломо Ибн-Гвироля, Авраама Бен-Ицхака и Рахель. Бялика она называла «единственным и особенным».

Есть в глубинах Творения
странный свет,
что одним только змеям
виден во тьме,
лишь одним только змеям —
странный свет,
что в венце разбойного дара мерцает
человека с рыжими волосами.

— очень вероятно, что эти ее строки относятся к Ури Цви Гринбергу. Зельда почитала его талант, но не чувствовала близости к его творчеству, — возможно, он был для нее слишком «разбойным»? Точно так же она воспринимала и Агнона. Творчество Гринберга и Агнона пропитанно еврейской традицией больше, чем произведения кого-либо другого из поэтов и прозаиков того времени. Тем более странно, что именно по отношению к ним она чувствовала отчуждение, — при том, что она была из того же ряда носителей традиции.

«И что в этом странного — поэтесса и религиозная женщина? Здесь нет никакого противоречия. Я знаю, что это вызывает любопытство публики. Есть в этом что-то «развлекательное». Но я не думаю, что, когда женщина покрывает голову, этим она закрывает возможность для себя написать стихотворение», — сказала она в одном из интервью после выхода ее первой книги. «Люди вносят меня в каталог под рубрикой «Меа Шеарим», и это неверно».

Из дневника поэтической прозы:

«Мне снилось, что я рисую кораблик на бристольском картоне и вырезаю его, и что мы с мамой плывем в море на бумажном корабле, и у нас два тяжелых сундука.

Во время плавания я стою на палубе и смотрю по сторонам, и меня обуревает возвышенное чувство и одиночество.

После этого мы, видимо, достигаем нашей цели, потому что я вижу нас уже в комнате, и с нами еще один человек, кажется, наш близкий друг. Этот человек немолод и немного неуклюж, и похож на старого рабочего. Он говорит, что он устал и болен, и ложится в постель. Мама выходит из комнаты, и я тоже выхожу.

И я вижу, что в этой стране у каждого дома имеется очень широкий двор, вымощенный белыми плитками, и что наш двор частично освещен солнцем, а другой, большей частью, находится в тени. В этой тени имеются также деревья, и мне очень нравится жить в этом дворе, в его теневой стороне.

Но во мне пробуждается также тоска по моему прежнему дому, и я иду к морю.

По дороге я вижу девушку, спускающуюся с горы, она обращена ко мне спиной, и ветер развевает ее волосы и платье.

Когда я стою на берегу, я внезапно вспоминаю, что мы прибыли сюда на бумажном кораблике, и это очень меня удивляет, в особенности из-за двух железных сундуков. Затем я вспоминаю, что корабль был не из бристольского картона, а из очень тонкой шелковой бумаги, потому что, когда я его рисовала, из-за давления карандаша на бумагу она порвалась в нескольких местах.

И с чувством, что я никогда не смогу пересечь море и добраться домой — я проснулась».

А вот – ее стихотворение, перекликающееся с этим текстом:

Ведь любая лилия —
остров мира
и покоя в тихой ночи,

в каждой лилии
птица живет из сапфира,
что зовется —
«перекуют мечи…»

И так близко сиянье,
так запах манит,
так тиха
застывшая листьев речь,

вот он, остров, —
лишь лодку возьми в тумане,
чтобы море огня пересечь.

СМЕРТЬ, КАК ЦВЕТОК

В 1982 году у нее обнаружили рак кожи. Она прожила после этого еще два года.

Одна из ее подруг, поэтесса Ривка Мирьям, помнит свой визит к ней, который стал прощальным. Накануне Зельде сделали операцию, и она получила известие о том, что ее опухоль дала метастазы. Зельда была веселой, полной сил, рассказывала о своей жизни и пела для гостей песни, которые помнила со времен своего детства. «И вдруг, через ее голос, я открыла еще одну Зельду. У нее был по-настоящему красивый голос, очень нежный и глубокий, и бесстрашный. Мы сидели очень близко друг с другом на той встрече, и не были грустны», — рассказывала Ривка Мирьям в интервью по радио.

Вот что Зельда пишет в это время в своем дневнике:

«Нужно начать прощаться с этим сиянием небес и красками земли, встать одной против немоты смерти, расстаться с любопытством, расстаться со словами — со всеми словами, которые я слышала и читала. И с водой, которую я видела и не видела. Умереть, не увидев океана. Расстаться с воздухом ночи и расстаться с воздухом утра. Расстаться с травами, и расстаться с плодовыми и бесплодными деревьями, с небольшим светильником и со звездами. Оставить видение летящей птицы, попрощаться с виденьем животного и пресмыкающегося, попрощаться с друзьями и с подругами, расстаться с восхищением и расстаться со страхом темноты. Распрощаться с Субботой в Эрец Исраэль, со сладостью Седьмого Дня. Расстаться с любой работой и любым искусством, с праздниками, с дождем, с любой вещью, приятной взгляду. Нужно расстаться с умением различать добро и зло в этом мире, потому что там другие понятия добра и зла. Расстаться с тем, что было, с дремотой и сном. Расстаться со стыдом, страхом смерти, чувством вины, с проклятием, с усталостью. Расстаться с размышлениями о жизни, с размышлениями о природе человека, с размышлениями о природе космоса. Расстаться с размышлениями о различиях между мной и другими, с размышлениями о тождественности, с размышлениями о внутренней природе, с размышлениями о том, как мало мы знаем о себе и об окружающем нас, расстаться с ощущениями души при виде высоких гор, расстаться с необходимостью питаться, со страхом, с насмешкой. Расстаться с облаками, расстаться с изменениями, с неопределенностью, с огнем, с камнями, с разумом. С реальным движением и с внутренним движением. С любовью и с ненавистью. С музыкой. И перед концом жить со страхом их смерти и с безусловным знанием своей смерти.

Смерть забирает слова, речь, имена, язык, и уходит своим путем. Иногда мне кажется, что в последний день для меня будет трудным расставание со словами, с названиями вещей, так же как и с самими вещами…»

В больнице ее друзья пели вместе с ней песни, которые она любила, и читали стихи, ее и других поэтов. Представители издательства «А-Киббуц а-Меухад» прямо в палате вручили ей свежий экземпляр ее последнего сборника. Друзья собрались вокруг ее постели и устроили небольшую церемонию в честь выхода книги.

В последние дни жизни она страдала от боли.

Всю ночь я прорыдала:
Создатель Вселенной Всесильный,
может, смерть бывает такая,
как цветок, — смерть без насилия.

Всю ночь я умоляла:
пусть даже я прах под ногами,
но дай мне хотя бы покоя
при взгляде в неба высоты,
при этом последнем взгляде
прощания с их красою.

Размышляла всю ночь я в постели:
столько сущностей в моем теле,
столько в нем рассказов и речи,
и надо зажечь мне свечи,
и надо на них посмотреть,
пока не пришла моя смерть.

Перед смертью она очень ждала письма от своего двоюродного брата, Любавичского Ребе, с которым она всю жизнь переписывалась…

В день ее смерти в Израиле отмечали День Катастрофы европейского еврейства. Когда ее друзья вышли из дверей больницы после ее кончины, они обнаружили, что на улице звучит песня на ее стихи «Есть у каждого имя».

Зельда похоронена на Масличной горе. Ее похороны были многолюдными, толпа оказалась очень пестрой. Пришли ее родные, друзья и поклонники ее таланта — светские и религиозные, относящиеся ко всем направлениям, молодые и пожилые. Во всех газетах появились некрологи. Напечатал некролог и хабадский женский журнал «Бе-Оалей Хана».

Ее вещи распределили между собой родственники и те, кто принадлежал к ее «двору». Письма были оправлены в «Махон Гназим». Самые ценные письма — от ее двоюродного брата Любавичского Ребе — исчезли.

Ходят слухи о том, что существовал целый чемодан писем от неизвестного адресата, который Зельда попросила сжечь после ее смерти, и эта ее просьба была исполнена кем-то из ее родных.

Смерть заберет
различье чудесное
меж водой и огнем,
и ушлет его в бездну.

На все имена
возляжет молчание,
что человеком
даны изначально
и зверю в поле,
и птице в небе,
и те, что даны
закатному небу,
пространствам глубоким
и тайнам,
скрытым от ока.

На каждое слово —
молчанье немое.
Как трудно расстаться
с именем вещи, —
не проще,
чем с вещью самою.

Знающий тайны, пойми,
о чем попрошу я
в последний миг.

Реклама