ЭЛИШЕВА. ОСТРОВ АВАЛОН. Биографический очерк

Мири Яникова

(все переводы стихов Элишевы в этом тексте сделаны автором, Мири Яниковой)


Элишева

Стихи Элишевы

РОДИНА ЗА МОРЯМИ

Девочка по имени Елизавета Жиркова появилась на свет в Спасске, недалеко от Рязани, 20 сентября 1888 года. Ее отец был учителем и издателем, православным христианином. Мама занималась музыкой, имела артистическую душу и по вероисповеданию была католичкой. Она родилась в России, но ее отец — дед Елизаветы — был ирландцем, который в юности сбежал из дома и женился на немке, воспитывавшейся в английской семье.

Мама Елизаветы умерла, когда ей было три года, после чего девочка переехала в Москву, в дом своей тети, маминой сестры. Это был дом, пронизанный Англией и английской культурой. И немецкая культура вместе с языком тоже витала там в воздухе. В Москве она закончила гимназию и затем, в 1910 году, фребелевские курсы учителей и воспитательниц.

Кем себя ощущала маленькая Елизавета в таком месте? Вряд ли она всерьез в детстве искала самоидентификацию, но, тем не менее, ей с самого начала казалось, что ее истинная родина находится где-то за морями, и уж точно не здесь, где она живет и ходит в гимназию.

В гимназии ее ближайшей подружкой оказалась еврейская девочка. Она бывала у нее дома, и однажды она пришла туда в пятницу вечером… Елизавете показалось, что она попала в свою сказку, в свою заморскую райскую страну! Мама подружки зажгла субботние свечи, все сели за накрытый стол. Когда закончилась трапеза, отец ее подружки начал рассказывать что-то о персонажах Библии, о которых она знала из уроков Закона Божьего. Но здесь, в этом сказочном месте, освещенном колеблющимся светом волшебных свечей, они ожили!

Жизнь юной Елизаветы обрела смысл. Ей казалось, что она находится так близко от своей мечты! Ее брат изучал и преподавал восточные языки, поэтому у них дома обнаружился учебник иврита, написанный на немецком. Девочка быстро выучила алфавит. Потом ей в руки попала газета на идише. Она смогла разобрать в ней несколько слов в рекламном объявлении — это были названия и имена. Она увидела, что частично понимает текст. Но в нем было столько незнакомых слов! Наконец, юной исследовательнице кто-то объяснил, что кроме идиша, который похож на немецкий и поэтому довольно просто читается, есть еще один еврейский язык — иврит.

Сказочная страна находилась за морями, но реально существовала! Она знала, что некоторые ее еврейские друзья и подруги собираются туда переехать. Это было немыслимо, но это было так!

НА РЕКАХ ВАВИЛОНСКИХ

Ее дочь Мира писала через много лет: «Мама вошла в иудаизм через язык иврит. Ей казалось настоящей мистикой то, что язык, бывший мертвым почти 2000 лет, возвращается к жизни благодаря некоему Элиэзеру Бен-Йегуде. Иудаизм был для нее чем-то вроде тайного общества. Ее брат был лингвистом, изучал и преподавал восточные языки, поэтому стало естественным то, что в 1913 году она пошла учить иврит в «Общество любителей древнееврейского языка»».

Елизавета изучала иврит в этом «Обществе» в течение двух лет с перерывами. В Москве все это «Общество», наряду с другими еврейскими организациями, располагалось в одной большой квартире. В их группе было около десятка учеников. Их молодой учитель решил также давать им уроки ТАНАХа. Эти занятия проходили в разных квартирах. Однажды на одну из квартир заявилась полиция, всех присутствующих переписали, после чего в их квартирах прошли обыски. Их обвинили в создании «революционной ячейки». У них у всех начались разного рода неприятности, а учителю, у которого не было «вида на жительство» в Москве, пришлось покинуть город.

В 1917 году Елизавета уезжает в Рязань. К этому моменту она уже сильно увлечена идеей возрождения древнего иврита. Она ассоциирует себя с образом библейской Рут…

После февральской революции в Рязани проходят демонстрации, в ознаменование наступившей свободы. Елизавета стоит на обочине и видит в колонне группу молодежи, которая несет флаг с маген-давидом и поет «А-Тикву». — «Кто это такие?» — спрашивает один из стоящих рядом с ней прохожих. — «Это евреи», — поясняет ему другой. — «А что они поют?» — «Они поют то, что пели прежде на реках вавилонских…»

Здесь, в Рязани, она начинает искать, где можно было бы продолжить изучать иврит. Она больше не может жить без своей мечты о сказочной стране, которая, оказывается, где-то есть в реальном мире.

Она изучает вывески над магазинами — вдруг обнаружится где-нибудь ивритский шрифт. И вот таким образом она находит мастерскую изготовителя печатей. Тот дает ей адрес местного раввина. Раввин посылает ее к учителю иврита.

Учитель на самом деле оказался меламедом, обучавшим грамоте детей. Он дал ей сидур, чтобы убедиться, что она действительно уже имеет знания в иврите. После того, как она успешно прочитала ему по сидуру «Моде ани…», он согласился давать ей уроки. Но у него не было опыта преподавания взрослым, и к тому же из уроков он хотел извлечь и свою выгоду — когда еще предоставится возможность поболтать просто так с интеллигентной девушкой?

Через некоторое время этот учитель уехал из Рязани, а она продолжила поиски. От своих родных она узнала, что в городе живет некий «сионист». Однажды она увидела на одном из домов табличку с фамилией этого «сиониста» и постучала в дверь. Того, кого она искала, в Рязани давно не было, но зато она получила адрес другого учителя иврита. Уроки возобновились, но продвигались они медленно, в основном из-за отсутствия учебных пособий. Она занималась также дома, самостоятельно, по «Ивритской грамматике» Канторовича.

«ТАЙНЫЕ ПЕСНИ»

Ее последний рязанский учитель иврита оказался из Эрец Исраэль. Он закончил тель-авивскую гимназию «Герцлия», приехал в Россию, чтобы навестить родных, и застрял в ней надолго из-за начавшейся Первой Мировой войны. Он говорил на удивительном иврите — с эрец-исраэльским, сефардским произношением! Она увидела его на собрании сионистского кружка, а потом догнала на улице и заговорила с ним – на том самом сефардском произношении, которое уже прежде немного слышала на занятиях сионистов. Так на улицах Рязани впервые прозвучала беседа на современном иврите.

В годы Первой Мировой войны Елизавета работала в Комитете помощи еврейским беженцам. В эти же годы она выпускает один за другим два сборника своих стихотворений на русском языке — «Тайные песни» и «Минуты». Она подписывает их псевдонимом Э.Лишева.

Взяли сердце мое и закинули в даль,
подружили с чужою печалью,
и источит мне сердце чужая печаль —
только даль все останется далью.

Взяли душу мою с легкой грустью моей,
а вернули мне горе иное…
Не на мне ведь ярмо этих страшных цепей, —
отчего ж я не знаю покоя?

Я чужая своим — а чужим не нужна,
и не смею назвать их своими:
никогда не падет вековая стена,
лишь печалью своею я с ними…

Уже на этом этапе, из этого раннего ее русскоязычного стихотворения, видно, что она не собирается идти до конца, что ее интересует только сказочная страна в мечтах, и она не готова (и никогда не будет готова) растворить эту страну в своей плоти и крови… Это и станет потом трагедией ее жизни, жизни гостьи в раю…

Ее сборники выходят в издательстве «А-Цида». Издательство принадлежит Шимону Быховскому.

«В СУББОТНИЙ ЧАС МНЕ СВЕЧ НЕ ЗАЖИГАТЬ…»

Быховский был ее учителем иврита в Москве, в «Обществе любителей древнееврейского языка». С момента их разлуки он буквально забрасывал ее письмами. Несколько долгих лет он добивался ее ответа на свое предложение руки и сердца. Елизавета ждала. По правде говоря, ее гораздо больше занимали мечты о далекой сказочной стране, чем свойственное другим девушкам ее возраста стремление устроить свою личную жизнь.

28 февраля 1919 года в газете «Хроника еврейской жизни», выходящей в Петрограде, появляется статья журналистки Фейги Коган. В ней идет речь о сборнике стихов, выпущенном Э.Лишевой. «»Тайные песни» — это песни о далеком Сионе, и поет их, с несомненной искренностью, поэт нееврейской национальности», — говорится в статье. – «Принеся в дар любимому народу тайные песни своей души, наш автор вправе был взять эпиграфом к своей книжке слова из книги Рут: «Народ твой — мой народ, и Бог твой — мой Бог»».

…Она никогда не произнесла в реальности этих слов. Она не присоединилась к народу, задавленная грузом множества обид, нанесенных ей в последние годы жизни…

В 1921 году она сдается перед натиском своего первого учителя иврита Шимона Быховского и соглашается выйти за него замуж. Они регистрируют гражданский брак.

В субботний час мне свеч не зажигать,
в час сумерек задумчивый и ясный
приход царицы тихой и прекрасной
мне радостной молитвой не встречать.

В ту ночь, когда встречает мир весну,
не поминать мне древними словами
тех, что пошли в далёкий путь рабами
и обрели – свободную страну.

И тот, кому душа принадлежит –
избранник мой пред Богом и пред светом, –
моей руки с торжественным обетом
серебряным кольцом не освятит…

Это стихотворение, как и приведенное выше, пока еще написано по-русски. Но почти сразу после выхода своего второго русскоязычного сборника она начинает публиковать в газетах и журналах стихи на иврите, в сефардском ритме.

«ВО МНЕ ЖИВУТ ДВЕ ДУШИ…»

Ее первые стихи на иврите легки и воздушны, они полны мечты о все той же далекой сказочной стране.

Засмеялись небеса,
утра свет, чудеса,
чистый звон колоколов
вдалеке поднялся.

Дымка голубых завес,
будто волны вокруг,
море целое чудес
раскрывается вдруг.

Вот кораблик на волне,
легкий, будто во сне,
далеко меня неси,
будто песнь обо мне.

А за морем вдалеке
замки есть на песке,
в замок света я войду,
в тайный град, налегке.

Она загипнотизирована ивритом и не может без него жить. Она переводит на русский язык Йегуду а-Леви и рассказы Бренера.

«Во мне живут две души, русская и еврейская, и вторая все больше овладевает мною», — такую подпись она поставила под одной своей фотографией. Позже она писала в мемуарах, что сионисты притягивали ее своей верой и борьбой, а у нее в то время не было ничего, что могло бы заполнить ее душу. Через год после замужества она пишет из Рязани одному из своих знакомых: «Я тут в полном одиночестве, у меня нет ни друзей, ни родных…»

Она всю жизнь будет испытывать благодарность по отношению к своему мужу, который до самой его смерти был для нее великолепным «импресарио», полностью отказавшимся ради этого от реализации собственного литературного таланта.

Заводила ли она романы? В 1928 году она пишет из Тель-Авива своему другу: «Ты мне завидуешь? Я всегда нахожусь среди вещей, которые мне не принадлежат. Люди, которых я люблю — один из них находится в Москве, и я уже никогда не смогу даже прикоснуться к его руке, а второй в Париже, и я видела его всего полтора дня после десятилетнего перерыва, а третий… и т.д.»

И реальностью стали мечты,
и меж нами — шумные дни,
по ночам над моей головой
новых звезд пылают огни.

Что сказать? Я хотела того.
Никогда не растила цветы.
Не растила я ничего,
я растила лишь вас, мечты!

Если как-то ошиблась судьба,
и раскрылся мечты секрет —
протяну ли длань в пустоту,
чтобы счастье свести на нет?

Ну так что же в этих словах —
«любят — но не вместе они»?
Снова ночь, и память так жжет,
и меж нами — шумные дни.

Возможно, из своих влюбленностей она всего лишь черпала творческое вдохновение…

В 1924 году у Быховских родилась дочь Мэри Литл (Мира). Менее чем через год они уехали в Палестину.

«РУТ С БЕРЕГОВ ВОЛГИ»

Когда Элишева появилась в Тель-Авиве, звезда Рахели еще не успела взойти. Поэтому Йосеф Клаузнер не грешил против истины, когда писал в те дни: «Среди нас нет поэтесс. Не было у нас до сих пор ивритской поэтессы, которая выразила бы суть еврейской души. Здесь было пустое пространство…» И дальше он приводит одну из причин успеха, который моментально обрушился на «чужестранную» поэтессу: «Элишева смотрит издали на происходящие потрясения и видит в них особенный свет, который скрыт от глаз других…»

Одним из ключей к ее успеху как раз и было то, что она сразу же, как и Рахель, начала писать с сефардским ударением. К тому времени этого пока еще не делал почти никто.

Душа хотела легких рифм,
одежд для легких слов,
но все слова — намеки лишь,
истрепан каждый слог.

И в сердце стих мой заключен,
и сердце вспомнит вдруг,
как мой недуг был утончен,
но минул и недуг.

И смех ушел, ушла тоска
и эхо тайных слов.
Как прежде, правда далека
и больше нет стихов.

Литературный критик Й.Шимони писал о ней: «Чудо такого успешного овладения чужим языком должно перекрыть другое чудо, заключающееся в том, что неясные душевные порывы заставили чужестранку с берегов Волги с такой любовью и интересом посвятить себя ивритской литературе». А еще через несколько лет М.Унгерфельд вторил ему: «Что заставило дочь великого народа однажды поменять язык Пушкина и Толстого на другой язык, и перенести свою музу с берегов Волги на берега Кинерета?» Очевидно, что эта загадка так и не была никем разгадана.

На родине сосны в зеленой глуши —
храните покой мой и радость души!
Так много лесов на просторах страны,
но вам лишь известен секрет тишины.

Вы к небу направите длани листвы —
как будто подсвечники держите вы,
как будто бы в древности в Храме стоят
ливанские кедры, и каждый — ваш брат.

Ее называют «Рут с берегов Волги». А ее новым именем становится ивритский вариант ее собственного имени — отныне она Элишева. Она уже и прежде примеряла это имя к себе, подписывая сборники своих русскоязычных стихов псевдонимом Э.Лишева.

Первый ее литературный вечер прошел сразу же после их приезда, летом 1925 года, в Тель-Авиве. Затем последовали еще вечера, при большом скоплении народа, в Тель-Авиве и в Иерусалиме.

СВЕТ, НЕРАЗЛИЧИМЫЙ ИЗНУТРИ

Йосеф Клаузнер выступает в Иерусалиме с лекцией о ее творчестве. Он говорит о том, что Элишева на сегодняшний день — почти единственная ивритская поэтесса, и при этом она та, кто наблюдает за еврейской жизнью со стороны и видит в ней свет, неразличимый изнутри, скрытый от тех, кто находится в гуще событий. Он хвалит ее за то, что она пишет свои стихи в сефардском ритме.

В зале находится приехавший ненадолго в Эрец Исраэль по делам Шауль Черниховский, уже ставший к тому времени, наряду с Бяликом, ивритским классиком. Вот он как раз еще долго не откажется от ашкеназского ритма и не будет торопиться переходить на «сфарадит». Клаузнер приводит ему в пример Элишеву…

Семья поселяется в Тель-Авиве. Шимон Быховский сразу же основывает издательство «Томер», в котором выпускает один за другим стихотворные сборники и сборники рассказов своей жены.

Первый сборник ее стихотворений под названием «Кос Ктана» расходится моментально. В течение двух лет он переиздается три раза.

Этой дудочки тоска
плачет пасмурным днем,
так грустна и так легка
там в саду под дождем.

Так уныл ее мотив,
пусто в сердце давно,
даже боли не найти,
постарело оно.

Звуки дудочки зовут,
сердце рвут на куски,
в нем остался только звук
сиротливой тоски.

На четыре стороны
упорхнули мечты,
даже песни не слышны
и пусты, и пусты.

Заскорбит и убежит
сиротливый мотив,
и себе в сердцах чужих
дом захочет найти.

Ни один сборник стихов на иврите еще не пользовался к тому времени в Эрец Исраэль такой популярностью. Подобного успеха не удостоились ни Ури Цви Гринберг, ни Авраам Шленский. Представители «поколения Бялика» с изумлением и интересом, а некоторые и с нескрываемой завистью, следили за происходящим.

В издательстве «Томер» выходит также роман «Переулки». Героиня этого единственного романа Элишевы ходит на литературные вечера и на одном из них знакомится с евреем, влюбляется в него и начинает брать у него уроки иврита. Он женат, и романа между ними быть не может, но общение с ним приводит ее к мысли об эмиграции. Казалось бы, это немного переделанный сюжет из ее собственной жизни… Но это не так. Элишева не влюбилась в человека — она влюбилась в идею, в некую сказочную далекую страну. Если она хотела рассказать здесь о себе, то как раз это у нее не получилось.

Все книги Элишевы пользуются успехом, приходится несколько раз допечатывать тираж. Их переводят на другие языки.

«ЕЕ ИМЯ – ГАЛУТ»

Начинаются ее выездные гастроли, в которые она ездит иногда одна, а иногда вместе с мужем. В городах Восточной Европы друзья Быховского собирают публику на ее вечера, которые неизменно идут с аншлагом.

Она едет в Западную Украину, Польшу, Литву, Латвию, Эстонию и даже, в 1928 году, в Париж. Вечера на заграничных сценах проходят так: сначала Элишева читает свои стихи на иврите, затем кто-нибудь читает их вторично в переводе на местный язык, потом исполняются романсы на ее стихи, и в конце она выступает со своим заключительным словом.

В 1927 году она была в Варшаве одновременно с Зеэвом Жаботинским. Газета «А-Цфира» посвящала обоим этим визитам равное количество строк и колонок и публиковала отчеты о них на тех же полосах. Речи Жаботинского и стихи Элишевы находились рядом друг с другом…

Именно в это время она пишет из Польши одному из своих друзей: «Этот шум далек от меня, он меня подавляет. Все это реклама, все это глупость. Моя радость всегда находится в вещах, которые мне не подвластны».

…Она не собирается соединяться с вполне подвластной ей реальностью. Еще в 1925 году, сразу после приезда в Эрец Исраэль, она написала стихотворение под названием «Галут», которое для нее стало, можно сказать, программным. В нем есть она — и есть «вы», те, к кому она обращается, те, кто в конце концов обрел свою родину, — притом, что она свою так и не обрела:

Скитальцы повсюду, ушедшие в дали,
в чужих городах и по всей земле,
вы носите в сердце сгусток печали,
на вашем челе — тысячелетий след.

Стремились души всех поколений
в место, что святостью озарено,
в слове «родина» — гордость ваших стремлений,
и всю печаль вместило это слово одно.

Ну а я храню в своем сердце скромном
память самых разных мест и минут,
и я знаю — моя земля огромна,
нежна и прекрасна, ее имя — «галут».

Я глаза обращаю к закатному свету,
вы стремите к востоку сердце свое.
Кто же скажет нам всем, что родины нету?
Та страна в небесах — примите ее!

Позже литературный критик Дан Мирон выскажет свое мнение об этих строках. Он напишет: «Евреи ищут тяжелый труд и творчество на маленькой земле и готовы ради этого отказаться от духа странствий, в том числе духовных. Это полностью противоречит тому, что нужно тут автору-поэтессе. Здесь «я» и «вы» не просто разделены — они противоположны».

«ЭЛИШЕВА ЗДЕСЬ, ЭЛИШЕВА ТАМ!»

…Многие не могли простить Элишеве ее популярность. Вероятно, многие ей завидовали. В 1927 году в журнале «Ктувим» появляется статья о ней: «Вечер Элишевы! Утро Элишевы! Элишева здесь, Элишева там!» Авраам Шленский и Элиэзер Штейнман, два молодых бунтаря, издававшие «Ктувим» и пытавшиеся идти против «линии Бялика», не желали иметь ничего общего с Элишевой, которая, несмотря на фактический отход от этой самой линии, выражавшийся в сефардском ритме, которым она пользовалась в своих стихах, все же принадлежала идейно к старой бяликовской школе. А скорее всего, ей было не до того, чтобы определять свою принадлежность к школам, — ей, чужеземке, просто надо было удержаться в местном поэтическом поле.

Перед домом моим верблюды идут,
идут весь день напролет.
Жизнь человека — тяжелый труд,
а в сердце мечта живет.

Лишь сядет солнце — и вот уже
звезды памяти в небесах,
мир они принесут душе,
объединенье — сердцам.

Я помню, но не поверю никак,
что ты чужой, ты не тут.
Так трудно тебе разглядеть, отыскать
верблюжьих голов красоту?

В 1929 году она пишет книгу об Александре Блоке под названием «Поэт и человек». Она утверждает, что Блок видел себя частью целого и говорил не «я», а «мы», и это было главной составляющей его величия. «Когда человек перестает заниматься своей собственной маленькой жизнью, своими обидами и несчастьями, когда он находит в себе силы выбраться из узкого круга под названием «мое» в то место, где находится «наше», только тогда он найдет путь к собственному счастью». Конечно же, она писала о себе. «Я чужая своим, а чужим не нужна…»

В 1930 году Шленский публикует длинное, из семи четверостиший, стихотворение под названием «Речь Элишевы»: «Все обустроить — это главное! / И чтобы муж рекламу дал! / И паутина та рекламная / все обеспечит навсегда!..» Элишева не реагирует, но принимает все близко к сердцу.

Возможно, ей не могли простить и того, что она была англичанкой, не только по происхождению, но и по воспитанию. Англичан, по понятным причинам, в Эрец Исраэль не очень жаловали.

«Я ОДНА В ЭТОЙ КОМНАТЕ…»

В 1931 году Элишева с мужем поехали в очередное гастрольное турне. Оно длилось целый год и закончилось в Кишиневе. На этот раз все было не так, как в прежние годы. Во многих городах их друзьям так и не удалось собрать публику на поэтический вечер. Уже давно доходы семьи от книг и выступлений начали падать, по мере того, как проходила мода на «Рут с берегов Волги».

…Шимон Быховский умер 6 июля 1932 году в Кишиневе. Дочь Мира писала, что у него произошел инфаркт. Из некоторых писем Элишевы, из намеков, имеющихся в них, можно сделать вывод о том, что на самом деле он покончил самоубийством. Как и в других подобных случаях, истина никогда не станет известной. Мира запомнила похороны, прошедшие прямо на месте, в Кишиневе, и речи, которые произносили друзья ее родителей, и еще она запомнила, как мама потеряла сознание после похорон. Элишеве было в это время 44 года, Мире — 8 лет.

Они с дочерью вернулись домой. Оказалось, что у издательства «Томер» большие долги…

Она попыталась устроиться на работу в Центральную библиотеку «Шаар Цион», но ее туда не взяли.

«У нее не было друзей, не было мужчины в ее жизни после смерти папы, ее профессиональные занятия были заброшены, и у нее не было источников дохода», — вспоминает Мира.

Я одна в этой комнате тихой, пустой,
только сердце твое остается со мной,
надо мною твой дух витает,
и любовь к тебе в сердце не тает.

Сокращается день, надвигается тьма,
вечера одиноки и сводят с ума.
Помнишь день наш, что был так долог,
и мечты, и печали полог?

Там, под тайной завесой, у края земли
опустилося солнце и тени сошли.
Почему заката печали
наши души пленяли?

Почему же навек остается для нас
самым лучшим из всех — расставания час?
Надо мною твой дух витает,
и любовь к тебе в сердце не тает…

ШЕСТЬ ЯБЛОК

Элишева обратилась к Бялику и к другим издателям с предложением выпустить книгу ее новых стихов. Большинство издателей ей даже не ответили. Но Бялик ее не бросил — если бы он ей не помог в такой ситуации, он перестал бы быть самим собой — всеми обожаемым национальным поэтом Бяликом, мягким и отзывчивым человеком. Он добился для нее ежемесячной помощи из одного еврейского благотворительного фонда, находящегося в Нью-Йорке. Она получала оттуда 15 долларов в месяц, и вдобавок к этому еще немного от Союза писателей. Она подрабатывала также переводами с английского и русского на иврит, и иногда писала статьи. И все же в какой-то период, чтобы выжить, ей пришлось стать прачкой и стирать чужое белье.

Один из тель-авивских богачей, владелец дома в Шхунат Монтифьери, разрешил ей бесплатно поселиться в маленьком бараке во дворе дома. «Ясно, что я чувствую себе очень одинокой здесь и в жизни вообще», — писала она Гершому Шофману через месяц после смерти мужа, — но если ты хочешь знать правду, то так же было и раньше, в течение всех лет, что мы жили в Эрец Исраэль. Есть люди, которым в Судный День, видимо, придется ответить за все это…»

Авраам Бройдес приносил ей раз в месяц небольшой чек от Союза писателей. Он рассказывал, что ее барак в бедном районе Тель-Авива стоял на пустом дворе, на песке, вокруг не было ни одного дерева. Во время дождей в комнату можно было попасть только по лестнице, приставленной к окну. «Вот газовый баллон, примус и чайник. На гвозде висит полотенце, в подсвечнике — половинка свечи», — писал Бройдес. — «В середине комнаты стоит стол, на нем тарелка, и на ней — зачерствевший кусок хлеба, крошки сыра. Пустая бутылка молока. В углу занавеска закрывает кровать с железным остовом, покрытую одеялом, а рядом деревянный диван и низкая тумбочка… Глаз останавливается на книгах Анны Ахматовой, Александра Блока, сборниках рассказов Гнесина и Шофмана.»

Однажды ее навестила поэтесса Анда Амир-Пинкерфельд. «Она заставила меня взять шесть прекрасных больших яблок и немного белого хлеба. Эти яблоки я потом ела целую неделю, и до сих пор я доедаю последний их кусок. Она, видимо, не могла себе представить, что человек сможет растягивать ее дар на такой долгий срок и питаться почти исключительно им целую неделю», — писала Элишева дочери.

Она экономила на хлебе, чтобы иногда ходить в кино. Больше всего она любила английские фильмы…

«ПОСЛЕДНИЙ СВЕТ НЕБЕС»

…Мира Литл с отличием окончила гимназию «Герцлия». Во время войны она служила добровольцем во вспомогательной женской части британской армии. В Египте она познакомились с британским солдатом и вышла за него замуж.

«Были люди, которые пытались помочь маме, но она была гордым и непростым человеком, со своими принципами, — вспоминала дочь Элишевы. — Она была очень критична по отношению к другим. Ее раздражало, что существует коррупция, что каждый думает только о себе. Ничего удивительного, что ее сторонились. И в вопросах любви она стала циничной. В качестве взрослеющей девушки, я как-то раз спросила ее о чем-то, касающемся любви между мужчиной и женщиной, — действительно ли это так прекрасно. И она, — та, что была поэтессой, воспевавшей любовь, — посмотрела на меня и сказала: любовь? Это ужасное преувеличение».

Она и в стихах писала об этом, за много лет до того, как дочь спросила ее о любви:

Любви голубка — там, на крыше,
на крыше за окном,
и ветерок над морем дышит
легко и озорно.

Но час пройдет — и что осталось?
голубка та заснет,
и поместит на сердце старость
отныне тяжкий гнет.

И можно плакать в одиночку
в пришедшей тишине —
об этих рукописных строчках
и просто — обо мне.

Любви голубка, спи отныне,
вот ветерок исчез
и вечер подошел, и стынет
последний свет небес…

После смерти мужа Элишева не опубликовала ни одного стихотворения. Прекратились ее литературные вечера. Но в 1938 году, в честь ее пятидесятилетия, Союз писателей провел еще один ее вечер, юбилейный. Яаков Фихман поместил в «Мознаим» статью о ней. Единственными ее новыми публикациями за эти семнадцать лет оказались критические статьи и переводы.

Ей казалось, что к ее творчеству никто никогда не относился всерьез, всех занимало «чудо» ее появления в Эрец Исраэль в качестве ивритского автора (и возможно, отчасти так и было, и до сих пор это так — исследователей больше интересует Элишева как явление, чем творчество Элишевы). На просьбу одного из журналистов в очередной раз что-то рассказать о себе она с горечью ответила: «И что вы хотите написать обо мне? Я уже читала о себе много разных странных вещей… «Она гойка, гойка!» — говорите вы, — «и она пишет на иврите!» В первые годы после моего приезда сюда, когда обо мне так говорили, — в этом была доброжелательность и искренность. Но сейчас я больше не могу этого слышать».

«НЕТ СО МНОЮ МАТЕРИ, И НЕ БУДЕТ СЫНА…»

В 1946 году несколько ее друзей-писателей опять вспомнили о ней. Они издали сборник ее стихов, написанных в 1922-1928 годах, и после выхода книги организовали в честь нее литературный вечер.

Шошана Блувштейн, сестра поэтессы Рахели, вспоминает, что на сцене Элишева всегда была неотразима. В 1946 году этого ее появления на сцене очень ждали, но она, после долгого перерыва, выглядела несчастной и измученной, хотя и держалась мужественно.

Шошана пыталась помочь ей найти работу. Везде ей отвечали — переводы с английского и русского? Если будут, то обязательно дадим…

С Элишевой, по словам Шошаны, было не просто подружиться — она была язвительной и все критиковала. Шошана утверждает, что, возможно, им удалось сблизиться, потому что Элишеве нравилось, как она играет на фортепиано. Она сама тоже играла, ее когда-то научила ее тетя, которая была учительницей музыки.

Как-то Элишева сказала Шошане, что если бы ей домой приносили немного еды и ей не надо бы было заботиться об этом, она бы много писала. Она говорила, что носит в голове целые книги. В конце жизни она писала мемуары на иврите и переводила свой роман «Переулки» на русский язык.

Разочарование и горечь Элишевы в конце концов отравили ей душу. «Однажды я создам целую поэму, — писала она дочери, которая служила в это время в британской армии, — об истории всех двадцати лет моей жизни здесь… как меня использовали для разных целей… и как я достигла статуса «лишнего человека», «бездельника», «того, кому недостает энергии и инициативы»… и того, кто не подходит по характеру к темпу жизни «нового ишува», который тут создается. Короче, того, что они с уверенностью определяют как «человека, который не может помочь самому себе».

У нее есть стихотворение, которое можно истолковать двояко, и неясно, имела ли она в виду его не очевидный смысл, или, возможно — совсем и не заметила его?

Нет со мною матери, и не будет сына.
Солнце посылает мне тайную любовь,
счастье ожидает на тропе любой,
но нет со мною матери, и не будет сына.

Иду я в одиночестве, дорога далека,
иду с высоко поднятой и гордой головой,
и ветер на лице моем, — ведь правда, он живой,
и нет руки, ласкающей так, как его рука?

Вот осень начинается. Мой мир — благословенный,
с земли благословенной урожай собрали хлеба,
и вся эта земля — как отдыхающее небо,
великолепье вечности и золотых мгновений.

Пусть прежде сердце ныло, — теперь оно пустынно.
И нет любви — лишь холод прекраснейшего дня.
Стук собственного сердца — чужой он для меня,
ведь нет со мною матери, и не будет сына.

Ветер на иврите — «руах». Иначе это слово переводится как «дух»… Не являются ли эти строки очень зашифрованным выражением сожаления о том, что она когда-то, на самой заре своей жизни, отказалась от христианства, от своей естественной среды? Или же не надо искать скрытого смысла — ведь у нее и в самом деле не было матери и не было сына…

«ЗДЕСЬ НАШЛА Я РОДИНУ ОПЯТЬ»

«Я получаю постоянную поддержку из одного американского частного фонда (Israel Matz Foundation). Это сумма в 360 долларов в год… В качестве личной информации для тебя, я добавлю, что питаю надежду на то, что мне удастся договориться и не произойдет скандала, и не будет найден повод отобрать у меня эту поддержку даже в том случае, если я поселюсь в Англии (никто не должен знать, на время ли, или навсегда…)»

Из данного отрывка из письма Элишевы к дочери мы узнаем, что она планировала перебраться поближе к своему «острову Авалон», в ту страну, на туманных небесах которой явственно проступают, среди миражей, его небесные очертания… Но этим планам не суждено было сбыться.

В 1948 году Элишева оказалась в Тверии, где пыталась лечить воспаление суставов в местных горячих источниках. Но вскоре она попала в больницу, где выяснилось, что она больна раком.

Одна из медсестер знала русский язык. Рассказывают, что перед смертью Элишева попросила ее говорить с ней по-русски, потому что она хочет умереть «со словами своей родины на устах».

27 марта 1949 года ее не стало. В «Хевра Кадиша» (похоронном бюро) выяснили, что она так и не прошла гиюр (для многих это оказалось неожиданностью). Поначалу приняли решение похоронить ее на местном кладбище для бедняков. Но об этом вовремя узнали в Союзе писателей. Авраам Бройдес срочно выехал в Тверию с письмом, подписанным Яаковом Фихманом, Давидом Шимановичем и Ашером Барашем, в котором было сказано, что умершая — знаменитая ивритская писательница, и нужно уважать честь мертвых, а также хорошо бы предотвратить общественную бурю. «Хевра Кадиша» отдала им тело и разрешила произвести захоронение на любом кладбище.

Квуцат Кинерет отозвалась на их просьбу. Элишеве было предоставлено место на кладбище киббуца прямо рядом с Рахелью.

Эрец-Исраэль не отпустила свою поэтессу-чужестранку…

«Вчера проводили маму на Кинерет, — писала Мире Анда Пинкерфельд. — Место ее последнего покоя очень красиво и очень подходит к ее стихотворению «На берегу Кинерета», которое звучит почти как пророчество… Ее могила рядом с могилой Рахели. Она уже овеяна народной легендой. Пусть это тебя немного утешит». В следующем письме Мире она пишет: «Твоя мама тут сильно страдала. Но я не знаю, были бы ее страдания менее сильными в другом месте. Она была индивидуалисткой, а общество не любит индивидуалистов. Это отразилось и на ее попытках поиска работы, на ее материальном положении».

Вот стихотворение Элишевы, которое Анда Пинкерфельд охарактеризовала как «пророчество»:

Тихо, тихо, — вот волна уснула,
спит Кинерет в вечной немоте.
Чайка белоснежная сверкнула,
над водою тень ее мелькнула,
задрожала в сердце песни тень.

Гладь зеркальна в серебристой раме
гор высоких — берегов своих,
и Кинерет в небеса взирает,
а волна тихонько обсуждает
тайны мира — кто услышит их?

Эту тишь я не побеспокою,
песней ли ее мне пробуждать?
сяду между небом и водою,
здесь конец пути, земля покоя,
здесь нашла я родину опять.

ЭРЕЦ ИСРАЭЛЬ И «ЭРЕЦ АВАЛОН»

В 1953 году литературный критик Натан Горен (Гринблат) писал: «Эта чужая поэтесса пишет на нашем языке, ходит по нашей земле, но какая-то невидимая тень витает над ее тихими шагами, которые порождают такое печальное эхо. Еще в начале ее пути к нам из ее уст вышли замечательные слова о том, что ее просторная, прекрасная и полная услады родина называется «галут» («изгнание»). И когда она говорила об этой далекой родине, в ее словах проявлялась тревога и глубокая меланхолия. О нас она говорила — «вы», то есть она — не мы, и даже если в ней и было желание солидаризироваться с нами на нашей родине, то она не имела в виду настоящую «земную» родину… Даже в ее прекрасном стихотворении «На берегу Кинерета» она говорит только о своей душе, которая «нашла свою родину». Но это не родина для жизни и творчества, для освобождения, не та родина, на которой можно реализовать себя. Существует скрытая преграда, встающая между ней и окружающими ее».

Еще через восемь лет, в 1961 году, Йешурун Кешет напишет об Элишеве: «Возможно, она искала всю жизнь свое второе потерянное отечество, потерянную в детстве мать, внутреннюю родину в своем воображении, ту, которая отличалась от реальной родины, искала, прежде всего, близкого чужого, странного и дорогого. Эта ее принадлежность, самая настоящая принадлежность, к выдуманному неизвестному миру прорастила в душе этой мечтательной русской девушки, чувствительной и тянущейся к высокому от посредственности, желание отдаться освобождающему чуду, эмоциональную готовность идти за чужим, воплощающим самое-самое внутреннее. Это было романтической основой в ней, выраженной одновременно в ее поэзии и во всей ее жизни».

…Элишева воспитывалась в доме своей тети-англичанки, на культуре,  приверженцы которой мечтали о далеком мифическом острове Авалон, о Земле Авалон. Она очень глубоко впитала в себя эти видения и мечты. Она всю жизнь туда стремилась… Она туда не попала. Те, кто воссоздавал и поднимал из пепла Землю Израиля, в конце концов исполнили свою мечту. Но они не смогли осуществить мечту чужестранки, которой когда-то привиделись здесь издали очертания Земли Авалон, того мифического Высшего мира, мира добра и милосердия, в котором излечивают все раны…

Возможно, поэтому она так никогда и не выразила желания пройти гиюр и присоединиться к Народу Израиля.

Час сумерек настанет —
и тропка на воде
возникнет золотая —
к земле, что нет нигде,

и песнь исполнит плавно
и тихо небосклон,
которую прислал мне
мой остров Авалон.

Мечты к тебе стремятся,
страна надежд пустых.
На миг лишь растворятся
врата, — исчезнешь ты,

но тропка золотая
проляжет на волне,
и тихо песнь растает
в уснувшей вышине.

Страна моя прекрасна,
суббота в ней всегда,
здесь сердцу вечный праздник,
здесь не страшна беда.

Мечты к тебе стремятся,
страна надежд пустых.
На миг лишь растворятся
врата, — исчезнешь ты…

Реклама